Развод - Сьюзен Таубес

исключительно спокойно о том, как они все обсудили и уладили в те три дня, когда он прошлой весной навещал ее в Париже — они всё решили, обсудили свои затруднения: Париж стал выходом.

— По-моему, я поступил более чем благородно. Много ты знаешь мужей, которые позволяют женам жить в Париже?

Что же до разрыва брака, Эзра, конечно же, не воспринял это всерьез, я никогда не принимал это всерьез, произносит он строго, с горечью и превосходством, снимает пальто, галоши и продолжает. Ответственный человек, под серьезным давлением, человек рассудительный, человек терпеливый, говорит с женщиной, недостойной его терпения, безответственной, неповзрослевшей, охваченной злобой и жаждой мести, движимой несбыточными мечтами, лишенной всякого чувства реальности; с женщиной, которую он когда-то любил и от чьего безрассудства он ныне обязан защитить свой дом и семью. Человек, обреченный исполнить этот жестокий долг.

— Горько мне, — говорит он.

Она не говорит ничего. Такие вещи всегда происходят ужасно и необычно, всегда застают врасплох. Это невыносимо.

— Может, хоть чаю выпьем? — предлагает он.

Она уходит на кухню. Она и правда не прочь угостить его чаем. Всё утешение. Дико, но так и есть. Такие маленькие утешения скрашивают нам жизнь. Быть может, Эзра прав и она сумасшедшая. Быть может, Эзра не прав, но она все равно сумасшедшая. Брось ты это. Что толку переливать из пустого в порожнее. Предложить ему горячую ванну, завтрак, чистое постельное белье; потому что она этого хочет, даже если он этого не хочет, и не может не ругать, не попрекать ее, даже если она его презирает; сделать это, просто чтобы сохранить душевное равновесие. Он приходит на кухню.

— У тебя есть что поесть? — Он открывает холодильник. — Как обычно, еда исключительно для детей.

Так было всегда. Ее аскетизм. Ей так надоели старые жалобы, что она уже и рада приготовить ему гуся с клецками. Но поздно. Она хочет, чтобы он ушел. Она правда хочет, чтобы он ушел. Он плачет над чашкой чая.

— Мы это не переживем. Я знаю, я это не переживу.

Значит, он, скорее всего, смирился. Усталая, ошалевшая, она ждет, пока он успокоится. Через час дети вернутся из школы. Надо подсунуть ему документы на подпись, пусть даже сейчас всё кажется ей бессмысленным. Да, слишком поздно принимать меры; слишком поздно заканчивать брак. И все-таки это нужно сделать.

— Ну вот. — Он берет ее за руку. — Решено. Можно я подержу тебя за руку? Я вижу, ты сняла кольцо, но мы все-таки еще женаты. Мы оба должны попытаться. Софи! Почему, Софи?

— Почему? — Она вскочила, вцепилась в спинку стула. — Я говорила тебе в Нью-Йорке, на Ибице, я говорила тебе в Генуе и в Париже, в прошлом году и потом этим летом, я тебе говорила, говорила, говорила — и говорю в последний раз: нашему браку конец. Все кончено. Браку конец. — Она срывается на крик.

— Не надо, — молит он, зажимая уши.

— Я кричу, чтобы ты меня услышал, да, я кричу: браку конец.

Он бросается к двери, бормоча себе под нос; она следом.

— Я тебя так не отпущу.

— Я и не собирался уходить. Я лишь хотел убедиться, что дети…

— Дети в школе, и мне наплевать, пусть чоть всеь дом слышит, как я кричу, БРАКУ КОНЕЦ!

— Будь добра, возьми себя в руки, давай сядем и все обсудим спокойно и цивилизованно. — Рассудительный муж своей сумасшедшей жене. — Это серьезное решение, и оно повлияет на жизнь троих детей!

— Мы уже обсуждали это, Эзра, целых семь лет подряд. Всё обсуждали, обсуждали и обсуждали. Больше мне сказать нечего.

— Извини, — произносит он недоуменно, — ты должна меня простить. Но я смотрю на вещи иначе. Я помню, что в прошлый раз мы премило поужинали в La Coupole[20] со старыми приятелями. — Он осекается. — Наверное, я правда не понимаю. Уж прости, но мне надо выпить. Это невыносимо. — Он прихлебывает поданный ею скотч. — Я только хочу понять. Я не стану стоять у тебя на пути, удерживать тебя против воли — какой мне с этого прок? — Это голос любовника и друга. — Ты справедливая, благородная. Ты женщина, на которой я женился. Я понимаю, что не оправдал твоих ожиданий — пожалуйста, дай мне договорить, — и не прошу меня простить. Я смирился. Ты получишь свободу, я обещаю, что не буду стоять у тебя на пути, но я должен понять почему. Почему именно сейчас, после стольких лет?

— Семь лет, Эзра. — Она смотрит в окно. — Семь лет я твержу тебе одно и то же.

— Неужели тебе со мной было настолько плохо? — он улыбается, подливает себе скотча. — Скажи мне, Софи, я хочу понять женщину, на которой женился, — женщину, с которой я развожусь. Ты можешь мне сказать. Мы же друзья.

— Нет, — отрезает она.

— Но почему, Софи? — Он оскорблен. — Если появился другой… Послушай, мне все равно, с кем у тебя шашни, брак — это святое. Мы давали друг другу клятву. Это Николас, я знаю. Ну да неважно. Может быть, тебе разонравился мой нос? От тебя можно ожидать любой глупости. Нет, я не дам тебе развода, пока не появится тот, кто женится на тебе. Я за тебя отвечаю. У тебя нет ни единой причины требовать развод. Ты просто хочешь разорвать наш брак. Почему? Из вредности? Ты решила меня погубить?

— Я не хочу быть замужем за тобой.

— Но ты же меня не видишь! Мы живем в разных городах. Я даю тебе полную свободу. Навещаю лишь время от времени, мы проводим вместе считаные недели в году, и то ради детей. Послушай, Софи, мне тоже с тобой непросто, но брак есть брак. Можешь жить как хочешь и с кем хочешь. Чего еще тебе желать? Что ты выиграешь от развода?

— Мысль о том, что я замужем за тобой, сводит меня сума.

— Так сходи к психоаналитику. А я не намерен больше тратить время на эти разговоры. Нам нужно обсудить важные вещи. Когда вернутся дети? — Он глядит на свои наручные часы. Он хочет провести день с детьми. Все это его утомило; ему бы вздремнуть, но у него назначена встреча в Deux Magot[21]. Он вернется и отведет детей пообедать. Им надо обсудить важные вещи…

* * *

Грядет Рождество. Софи пытается примириться с будущим. С фактом или с идеей? Она не знает, что такое будущее. Псевдопроблема, решает Софи, прогуливаясь по внутренним дворам Лувра, не стоит принимать ее всерьез. В конце концов, время идет само по себе, двигается без топлива и