Развод - Сьюзен Таубес

Как Эзра вошел, каким обманом, хитростью, волшебством, ведь дверь была заперта? Ока всегда отвечала отказом — всем мужчинам, Эзре. Ее внешность, ее походка, то, как она одевалась, разговаривала или молчала, заявляли об этом ясно. Она ждала кого-то другого. Может, даже и никого из мужчин. И она совершенно серьезно сказала Эзре, что не выйдет за него замуж, потому что ей еще надо кое-что решить; она еще не решила. Эзра понял ее, но все равно убеждал передумать, отговаривал идти этим путем в одиночку, куда бы тот ни привел, — что ж, его право, она же ответила в откровенном неведении, что понятия не имеет, куда приведет ее путь. Но Эзра не знал сомнений. Она помнит лишь, что он постоянно переводил и слова ее, и молчание на какой-то другой язык, ослепительный, полиглот; иностранные фразы из греческого, немецкого, латыни, иврита, французского; строки из Ветхого Завета. Она силилась различить во мраке его черты: лицо его изменялось, подобно отражению в воде; вот его руки в ее волосах, вот его пальцы проникают меж ее блузкой и юбкой, юбкой и комбинацией, потом легонько вверх по бедру; голос, дыхание переплетается, овевает щеки, уши, горло; пальцы по-кошачьи пробираются сквозь растительность на ее лобке; не успев опомниться, она накрывает ладонью его руку и говорит: давай по-настоящему.

И лежит, улыбаясь, довольная, точно все уже совершилось, он же спрашивает с тревогой: «Ты правда этого хочешь?» и — «а если у тебя от меня будет ребенок?». Первый раз всегда больно; уже вставляет, приподнял ее, держит, шепчет ей на ухо, она сжимает его голову. Не так-то просто лишить девицу невинности, сказал он. Она отпустила его, уронила руки, повернула голову набок, глаза открыты, одним взглядом охватила всю комнату: его ботинок с бумажником внутри на полу слева, там, куда повернута ее голова; справа в дальнем углу в окне полоска зари, посередине Эзра, он оседлал ее, обхватил коленями ее ребра, высокий, прямой, глядит далеко, далеко, скачет бескрайней степью, входит глубже и глубже, она думала, он пробьет ей череп насквозь, потом снова дыхание, наконец-то дышать удобно, наслаждение затопило, теплая жидкость течет по ее бедру, его член выскользнул, покоится на ее бедре, ездок и лошадь покатились, упали вместе — и оба заснули.

Она хотела иного. Они оба боролись со своими наклонностями и мечтами. Эзра хотел быть другим, она, пожалуй, хотела перестать мечтать, ждать, целомудренная; он врал, что хочет ее, все еще хотел того, от чего не мог отказаться; хотел верить себе и чтобы она верила, что он хочет ее; врал себе, чтобы заставить себя поверить. Она, молчаливая, по-прежнему ценившая правду превыше всего, точно последнюю монету на ладони — пусть даже эта монета ничего не стоит, — в мгновение ока выбросила ее и осталась с пустыми руками, так что Эзра смог.

Снова припомнились сцены из другой жизни, сейчас от них нет толку, думает она, прихлебывая чай. Она лежит в постели, молча смотрит в окно. Через два часа прозвенит будильник.

Обман бесконечен. Смеяться. Плакать. Ругаться. Дышать — вот самое большее, на что она способна. Ночь светлеет. Скоро рассвет. Начнется день. Сумерки, поначалу густые, прояснеют, станут совсем невесомыми; есть лишь чистый покров дня, город улиц и зданий, стены внутри и снаружи, все превратится в покров, и на него лягут строгие тени иных покровов.

* * *

Вряд ли все так чудовищно, легкомысленно и нелепо, как мнится Софи в Париже. Все, что она делает, несерьезно. Пусть даже она наконец разобрала вещи и обустроила комнату дочери — повесила занавески, купила дорогой диван, — несерьезно. Как и отношения со всеми мужчинами, с кем она встречается. Такова уж природа вещей; быть любовницей женатого мужчины, видеться с ним раз в неделю — несерьезно. Если бы ты в меня влюбилась, это была бы трагедия, твердит Ролан. Он дарит ей стрелиции, альбомы по искусству, выпущенные ограниченным тиражом (он руководитель издательства и может представить ее нужным людям); после они обычно лакомятся устрицами с тонким белым вином, он крупный мужчина, и у него такое лицо, когда он рассказывает о своем сынишке, ей это нравится, но что прикажете делать от вторника и до вторника? Лучше пусть несерьезно. Разве она не ошиблась, принимая свой брак всерьез? Но и быть la petite maîtresse[15] она тоже не создана, это ясно. Роль «другой женщины» удается ей не лучше, чем роль «единственной женщины»: это две стороны одной и той же скверной медали. Большинству мужчин нужен обман. Но откровенный ублюдок и извращенец вроде Гастона, без сомнения, освежает. Ему нужно, чтобы женщина была шлюхой, он достает из комода всякие штучки, он намерен тебя унижать, ни о любви, ни о взаимном удовольствии речь не идет, завязывается потасовка, и, как ни странно, упрямство влечет за собой наслаждение. Извращение? Терпеть Гастона — уже достижение, но, разумеется, несерьезное. Что до Алана, то он зануда, но необходим ей для оборота. Еще есть, кроме прочих бывших поклонников, Николас, он теперь живет в Риме с беременною женой и детьми-близнецами и воображает, будто все еще влюблен в Софи. Он хочет, чтобы она была его парижской любовницей, Софи эта мысль претит, но они так давно знакомы. Да и если она осядет в Париже навсегда, стать парижской любовницей Николаса, возможно, не так уж и плохо, хоть какое-то постоянство, вроде ежегодного Будапештского квартета или русского балета… Чтобы заполнить жизнь. Отвратительная идея. Что же до молодого человека из Нью-Йорка, вообще непонятно, почему Софи поддерживает эту странную переписку, разве что она и правда в плену судьбы или дичайшей глупости. Абсурд и досада, что его образ по-прежнему преследует ее, хотя ей нужно обустраиваться в Париже. Исключительно чтобы выжить, убеждает себя Софи; вернуть себя прежнюю в форме письма. Потому что из этого ничего не выйдет. Он слишком безумен и молод. Ей надо думать о детях. Не стоило обсуждать с ним будущее: просто смех. И когда они расставались, оба это понимали. Но теперь эти письма свидетельствуют о ее и его смирении и тоске, уже тот факт, что письма эти были написаны… Чертовщина какая-то: стоит ей только поверить, что между ними все кончено, она больше никогда не получит от него ни строчки, стоит ей только избавиться от его призрака, и в первый же день неизменно приходит письмо от Айвана. Конечно, она отвечает. У нее уходит неделя