Блуждающая луна - Юу Нагира

нам тут же приковались все взгляды. Кто-то вскинул брови, наконец вспомнив, откуда меня знает, у кого-то округлились глаза. Кто-то сердито хмурился и куда-то звонил. Кто-то снимал на мобильные камеры.

– Сюда! Скорее, скорее! – закричали где-то еще. Я обернулась и увидела, как сквозь толпу бегут люди в форме. Уже доложили в полицию! Сердце заколотилось как бешеное.

– Фуми, беги…

Я попыталась вырвать руку, но он так крепко схватился, что я удивленно подняла голову.

Фуми смотрел прямо перед собой. Я думала, это он полицейского заметил, но нет…

– Фуми?

Его взгляд потерялся где-то далеко-далеко.

Лоб сморщился, как будто он едва не плакал, но одновременно на лице проступило даже какое-то облегчение.

Все пропало.

Мы крепко держались за руки, а у меня в глазах набухали слезы.

Я всем телом дрожала, потому что боялась: мое время с Фуми истекло.

Полицейский спросил, как меня зовут, но я не смогла ответить. Он увидел, что я вся в слезах, и тут же принялся утешать, что все самое страшное уже позади. Еще один спрашивал, как зовут Фуми, и он честно представился. Следом его спросили: «Эта малышка – Сараса Канай?» – и он кивнул. Кто-то велел «взять его», и нас разняли.

– Фуми! Фуми!

Меня поднял на руки полицейский, Фуми уводили в другую сторону, и я тянулась к нему, но все загородили зеваки, и я его почти не видела.

Много камер засняло, как я плачу: «Фуми-и-и! Фуми-и-и!» Именно тогда нас заклеймили несмываемой цифровой татуировкой.

Но за какую провинность?

Меня осмотрели в больнице и замучили вопросами. В палату один за другим приходили врачи, следователи, психологи. Все они разговаривали очень ласково, но я упорно молчала. Поклялась себе, что никакими пытками из меня не выбьют ни словечка, которое выставит Фуми в плохом свете.

– Какое милое платьице. Это тебе дяденька купил? – спросила психолог.

Я подумала: если расскажу, какой Фуми был добрый и как обо мне заботился, то она поймет, что он вовсе не сделал ничего дурного.

– Он много чего мне купил. Футболки, юбки, пижаму.

Психолог совершенно расцвела, когда я наконец заговорила. Как будто даже восхитилась:

– Правда?

Мне показалось, передо мной забрезжил лучик света, и я объяснила, что Фуми – очень правильный человек. Психолог слушала с большим интересом.

– Тогда позволь еще последний вопрос, – попросила она, когда я закончила рассказ. – Только если не хочешь говорить, то, конечно, я тебя не заставляю.

Я кивнула. Я так и собиралась. Я не дам Фуми в обиду.

– Сарасочка, когда ты жила с дяденькой, он тебя трогал?

Меня невольно пробрала дрожь. Психолог еле заметно прищурилась. Но она все поняла неправильно. Я вспомнила не Фуми, а Такахиро! Как скрипит в темноте ручка двери. Как Такахиро шарит под моей пижамой. Как от его липких прикосновений я покрываюсь гусиной кожей.

Я мелко замотала головой, чтобы сбросить ужасное наваждение. Не хочу, чтобы они узнали, что со мной сделал Такахиро. На лбу выступила испарина. Психолог крепко сжала мне руку:

– Все хорошо. Да, я понимаю.

– Фуми ничего не делал.

– Да, понимаю.

– Нет, не понимаете. Фуми был добрым. Фуми меня не обижал. Меня обидел… Меня обидел!..

Такахиро. Вот кто настоящий злодей. Он меня обидел. Я просила перестать, а он не переставал. Поэтому я сбежала, а Фуми мне помог. Вот как надо сказать. Только скорее. Скорее! Говори же! Однако язык не слушался.

Надо собственными губами объяснить, что со мной сделал Такахиро.

При одной только мысли мне хотелось раствориться от стыда. Как будто в сердце втыкался нож. Меня одновременно душили слезы и тошнота.

– Фуми не виноват. Фуми…

Я схватилась за грудь, потому что стало тесно. Я задыхалась.

– Сарасочка, милая, давай глубоко вздохнем. Вот так, вдо-о-ох, вы-ы-ыдох. – Медсестра, которая была с нами в палате, нежно погладила меня по спине и выразительно посмотрела на психолога.

Та кивнула и покинула палату. Нет же! Постойте! Выслушайте меня! Фуми ничего не делал! Я все только испортила.

Следователь уже знал, в какие числа мы смотрели кино и какое. Сверились с записями в кино-прокате. В тот день, когда мы включили «Настоящую любовь», соседи слышали, как где-то в доме плачет девочка. Я пыталась объяснить, что сама загрустила и сама заплакала, Фуми ничего не делал, но когда меня спрашивали, почему я загрустила, то я не могла ничего ответить. Потому что тогда они узнают, что со мной сделал Такахиро. На Фуми вот-вот повесят всех собак, а я, дурочка, только и могу, что всхлипывать. И тут мне сказали слова, которых я боялась даже больше, чем собственной слабости: «Сарасочка, можешь наконец возвращаться домой».

У меня потемнело перед глазами. Врачи заключили, что жизни ничто не угрожает, и меня снова отправили в дом, в который я молилась больше никогда не возвращаться. Тетина семья приходила навестить еще в первый день, когда меня только начали обследовать. Первое, что она мне сказала: «Какое счастье, что ты цела! Я так рада!»

Я же в ответ извинилась, но душу пожирало отчаяние: мое желание не сбылось. Я знаю, что тетя не плохой человек. Знаю. Но теперь, вдали от чужих глаз, меня опять перестанут держать за человека. Я буду как корова, которую тащат куда-то за кольцо, продетое через нос, и мне захотелось умереть.

Нет никого на небесах. Мои молитвы никто не исполнил.

У меня отняли все, все, чем я дорожила, без остатка. Папу, маму, Фуми. Все ушли. В душе постепенно воцарилось безмолвие, как в классе после того, как дети разойдутся по домам. По опустевшему кабинету витали неуловимым сновидением воспоминания о нашей жизни с Фуми.

«Жить вообще тяжело».

Ты оказался совершенно прав. Я не педофилка, но мне тоже очень тяжело. Из-за меня все считают, что ты настоящий изверг. Прости. Прости. Если мы еще увидимся, я попрошу у тебя прощения на коленях. Если ты велишь мне расстаться с жизнью, я расстанусь. Все равно в жизни не осталось ничего хорошего.

В день возвращения тетя с дядей держались со мной очень ласково. Такахиро просто хмыкнул и поприветствовал как ни в чем не бывало. А ночью в комнате снова повернулась ручка. Скри-и-и… Как будто дьявольская скрипка.

– Не спать, – прошептал голос Такахиро во тьме. – Ну как, похититель славно повеселился, а?

Я толком не видела его лица. Вскоре он поднял одеяло.

В тот день я кое-что для себя решила. Раньше я считала, что либо Земля взорвется, либо я умру. Но ведь есть еще третий путь: можно убить Такахиро. Если так подумать, то мне-то терять уже нечего. Пусть в тюрьму сажают, мне все равно. Лучше тюрьма, чем этот дом.

Я поднялась и со всей силы треснула Такахиро бутылкой, которую накануне вечером опустошил дядя. После гулкого удара мой мучитель страшно завопил. Распахнулась соседняя дверь. По коридору застучали шаги. Родители ворвались в комнату, включили свет –