Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Кровь бросилась Антоникэ в голову.

— Знаешь что? Иди-ка ты куда-нибудь подальше и оставь меня в покое, я занят.

Ончикэ недоуменно развел руками.

— Шут те знает, Антоникэ, никак я тебя не пойму.

И ушел.

— Теперь мы посмотрим, сударыня, — ворчал себе под нос Антоникэ. — Слыхали вы — пять тысяч… Погоди, мы еще поговорим…

Он собирал машину медленно, осторожно: желоб для типографской краски, барабан, валики… Теперь оставалось только найти, в чем загвоздка. Поршни бегали хорошо. Смазка пошла на пользу, но машина почему-то все-таки «чихала». На лбу у него выступил пот. Машина эта как человек: на первый взгляд в полном порядке. Все в ней было на месте, только один винтик не вращается как следует…

Какой же это винтик не вращается?

…Ты только посмотри на Филипаке. Пить он пьет, как все мужчины, но в меру. С работницами не путается. Занимается своим делом, держит себя как подобает разумному человеку. Вот и добился многого! А ты, Антоникэ, все со своими страстишками! Ведь сказано же: «Никто не имеет перед партией вечных заслуг». Если даже ты раньше огонь глотал, не знаю что делал, но теперь сбился с пути, на почет не надейся. Коммунист должен быть человеком цельным, чтоб посмотреть на него и сказать: «Вот это человек!» Давай-ка начнем сначала, подумаем, на чем ты свихнулся. Подумай-ка хорошенько, в чем у тебя загвоздка, дорогой Антоникэ! В чем она?

Не торопись…

Итак, кто был всех зубастее, когда дело доходило до споров с Базилеску? Кто не принял от хозяина ни одной подачки?

Ну кто? Ты и Филипаке! Помнишь? Каждый год на рождество хозяин приглашал к себе домой учеников, чтобы раздать им кой-какие подарки. Жил он во дворе типографии, там, где теперь клуб, самый красивый клуб в Бухаресте, как хвастается Антоникэ перед знакомыми.

Сколько зажигалось огней! Базилеску встречал их в дверях. Он был одет в черный костюм и говорил медовым голоском, такого голоса рабочим не приходилось у него слышать.

«Сегодня день примирения, — говорил он с елейной улыбкой. — Вот видите, я вспомнил о вас и хочу вам кое-что подарить…»

Он думал, что таким образом очищается от грехов.

Дети, дети! Что они понимали? Их манили огни наряженной елки, тепло комнат и обещание подарков. Фане-губастый говорил в цехе:

«Не лезьте туда, не то я все ноги вам переломаю! Пирушку устраивает, а? Да кто вы такие? Попрошайки? Чтоб ему!.. Он вам милостыню подает, думает, все грехи свои замолит кульком конфет! А откуда он берет эти деньги? Все у вас же, у вас!.. Эти конфеты — пот ваш, ваши слезы, подслащенные сахаром…»

Антоникэ тоже сходил разок. Не вынесло сердце. Поднялся по лестнице из дорогого дерева, застеленной коврами, и, ослепленный светом люстр, застыл на пороге. Там, внутри, было тепло, толпилось много народу, хозяйские прихвостни и несколько благоухающих духами дам. Прямо перед ним, в глубине белой, празднично убранной гостиной стояла елка; она вся сверкала блестками, огнями, ну просто глаз не отвести. Пахло растопленным воском и хвоей.

Сердце у бедняка озлобленное. Лучше его не тронь! Какие там стояли стулья в чехлах! Что за картины! При воспоминании о словах мастера у Антоникэ покраснели уши. Вдруг кто-то потащил его назад, к выходу. Хозяин, бледный, злой, дергал Антоникэ за руку.

— Болван, почему не вытер ноги?! Испортил мне ковры, хамское отродье!

А он-то на мгновение позабыл о хозяйских пинках, о ругани, о холодном цехе, воняющем уборной!.. Жена Базилеску что-то крикнула своему супругу на иностранном языке и привела Антоникэ назад.

— Ну-ну, малыш, это ничего! Следующий раз не забудь вытереть ноги!

Глаза его наполнились слезами, он хотел убежать и не мог. Даже этот жалкий праздник они ему отравили. Ну что бы случилось оттого, что он немного запачкал этот ковер? Мир бы перевернулся?

Под конец ему протянули кулечек. Он не взял. Хозяйка удивленно его разглядывала.

Потом, добравшись до чердака, где они спали, он целый час лежал, глядя в потолок. Ребята тормошили его.

— Что с тобой, Антоникэ?

— Ничего, говорю вам, ничего!

Он стиснул зубы. Вокруг слышался шорох. Ученики разворачивали бумагу. Пахло мандаринами и дорогими яблоками. Даже яблоки райских деревьев не могли быть вкуснее тех, что так жадно и шумно уничтожали ребячьи зубы.

Как ясно он это помнил! Потом, когда уже были деньги, Антоникэ однажды зимой купил себе килограмм самых красивых и дорогих яблок. Попробовал несколько штук. Слишком поздно! Вкус и аромат этих дорогих редких фруктов не доставлял ему удовольствия.

А во время национализации, когда Базилеску выгнали из типографии, кто перетаскивал господское добро в машину, кто в ярости сбрасывал со стен картины, чуть не разбивая их? Он чувствовал себя как хозяин, вернувшийся в свой дом. Ни у кого не было больше, чем у него, оснований считать, что каждый кирпич этой типографии по праву принадлежит ему. Эх, будь на то его воля, по-другому бы прошла эта революция! Он бы дух выпустил из буржуев!

Ну так что же? Что? В чем же загвоздка, Антоникэ?

Вот то-то и есть, что ты так и не нашел, только нащупываешь путь…

А что, собственно, привлекает его в этой женщине? Красивой ее, слава тебе господи, не назовешь, его вторая жена куда более приятной наружности. Так что же?

Да, но яд ее речей, ее манера держаться, непохожая на остальных! Ну? Что ты на это скажешь?

Она, конечно, хитрая бестия…

Разве не прав был Филипаке? Он, как сейчас, слышит его слова:

— Сохнет по тебе Домника, разве не видишь? Худеет, извелась вся. Сведешь ты ее в могилу. Дурак, да она пронюхала про твои денежки, не у кого ей теперь их