Зимняя почта - Саша Степанова

А когда открыла глаза, под длинными ногами лося льдов уже не было. Лайки бесновались позади, не смея оставить берег. И только охотник не затормозил, смело ухнул с края в темноту — и понесся по небу. Вытянул стрелу. Третью.

Юля обняла мощную шею лося. Зашептала:

— Не бойся, больно не будет. Ты не умрешь, ты станешь звездами.

И вздрогнула, когда прямо над ее плечом ударило. Лось взревел, замедлил ход. Из его брюха полилось яркое, рыжее, теплое. Словно кровь. Растеклось вокруг и исчезло. Лось сделал еще шаг. И вдруг стал падать: небо перестало его держать. Падать и растворяться, превращаясь в горстку звезд.

Юля хваталась за тающую, ставшую серебряно-прозрачной шерсть и шептала:

— Мама, Майка… Люблю вас.

Рядом хлопнуло металлически-звонко. Знакомо. Это же подъездная дверь! Юля открыла глаза и обнаружила себя стоящей среди ярящейся метели прямо под яичным светом фонаря.

Пусть это будет не Настькин дом, а ее, Юлин. Еще раз нырнуть в снежное месиво, топать через пустырь, плутать во дворе… Просто не хватит сил. А так хотелось домой!

Увидев на табличке номер своего дома, Юля выдохнула судорожно, потянула дверь на себя и очутилась в полумраке подъезда.

Стало страшно.

Сколько времени ее не было? Час? День? Три? Неделю? Несколько лет?

Что, если ее давно никто не ждет?

Поднявшись на третий этаж, Юля остановилась у старенькой, обшитой дешевым кожзамом двери. Прислушалась.

Громыхнула посуда. Зашумела вода.

— Майка! Я уже опаздываю! — мамин голос, мамин. — Иди ужинать!

— А Юля? — это сестра. Звонкая. И косички наверняка растрепались. — Юля вернется к ужину?

Юля всхлипнула и, не дожидаясь ответа, нажала на кнопку звонка.

Анастасия Перкова. Под созвездием Большого Лося

Отец Таны[2] ушел искать Большого Лося, когда сугробы доставали взрослым мужчинам до пояса. Он отправился на север, как ни отговаривала мать. Каждому известно, что там — вход в Нижний мир, которым правит Куль-Отыр. Когда открываются его врата, к людям приходят болезни, ползучие гады и хитрые враги. Ледяной северный ветер, вырываясь оттуда, шепчет в уши страшные сказки. Когда отец ушел, лес безмолвствовал, а язычки костра, который разожгла Тана, почти не плясали, едва тянулись к темному небу.

Тана вставала рано, раньше того, как Большой Лось открывал единственный глаз, который в пору глубоких сугробов был совсем сонный и ленивый и почти не согревал землю. Она натягивала меховой капюшон так глубоко, что наружу торчал только кончик носа да вырывалось облачко пара. Ночью костер подкармливали по очереди, но иногда Тана, пробудившись, находила его потухшим, а угли остывшими. Хлюпая носом, она чиркала камнем о камень, пытаясь выбить искру, и угрюмо бормотала, что, будь она мужчиной, научилась бы строить другие жилища.

Их хижина, сложенная из веток деревьев и покрытая слоем земли, напоминала нору лесного зверя. Широкий вход ничем закрыт не был, лишь горел посреди него костер, оберегая от хищников и злых духов. Тепла он давал мало, поэтому всю снежную зиму семья не снимала шубы и спала вповалку, тесно прижимаясь друг к другу. Таких жилищ в их маленьком поселении было не больше, чем пальцев на обеих руках Таны.

Сегодня Тане повезло, и, хотя огонь все-таки потух, в кострище оставалось достаточно жара, чтобы вскипятить воды. Она разворошила палочкой угли и аккуратно установила в ямку глиняный сосуд, бросив туда сухой ароматной травы.

Мать еще спала — Тана слышала ее мерное дыхание. Выкопав из снега вчерашнее жареное мясо, она разложила его на две неровные глиняные тарелки и тоже пристроила на угли. Пока еда грелась, Тана загибала пухлые грязные пальчики на руке, сосредоточенно сопя. Она пыталась отметить, сколько раз Большой Лось открыл и закрыл горящий глаз с тех пор, как отец ушел в лес. Отчего-то она знала, что он уже никогда не придет обратно и не подбросит ее в воздух со смехом.

Проснулась мать, положила руку на капюшон Таны, без слов благодаря за то, что она так славно помогает вести хозяйство, и тут же отошла. Тана видела, как мать возится с окровавленными тряпками — совсем недавно у них родился очередной младенчик, который не выжил. Теперь он на ветвях Великой лиственницы, что растет за обледеневшей рекой, вместе с другими умершими детьми и великими шаманами. Поэтому отец и ушел — он хотел добыть снадобье для матери, чтобы та подарила ему долгожданного сына. Пока что у них была только Тана.

Большой Лось едва приоткрыл глаз, и по лесу блеснуло сиреневым.

— Если отец не вернется к вечеру, завтра нам будет нечего есть, — вздохнула мать, присаживаясь рядом и простирая красные руки над углями.

Тана, взявшая было свою долю мяса, тут же отставила ее обратно.

— Тогда я не буду. Ешь ты.

Мать отвернулась, прикрыв лицо рукавом, потом глубоко вдохнула, видимо, собираясь с силами, и выдавила улыбку.

— Нет уж, дочка. Просто давай съедим это не за раз, как сделали бы еще вчера, а растянем на весь день.

Тана с облегчением кивнула и вцепилась зубами в мясо. Мать была права: если отец не вернется, им никто не поможет. Две женщины станут для людей обузой. Придется идти на охоту самим. Лук и стрелы отец забрал, но можно взять его ловушки. Вдруг в одну из них попадется заяц или другой мелкий зверек.

— Расскажи про Большого Лося, — попросила Тана, тщательно облизывая каждый палец, чтобы не пропало ни капельки съестного.

— Тана, ты же не маленькая — сказки просить, — улыбнулась мать, но рассказ все-таки начала…

Давным-давно, когда не было света и не было деревьев; когда по земле не бродили ни зверь, ни человек; когда и самой земли еще не было, как и воды, жили два брата. Старший, Нуми-Торум[3], мог доставать из рукава звезды, но только по одной за раз. Он развешивал их так высоко, как только мог достать, чтобы младший брат, Куль-Отыр, до них не добрался. Звезды были хрупкие, и Отыр забавлялся, разбивая их одну о другую. Торума это печалило — ему было несказанно жаль крошечные светящиеся комочки, но злость в его сердце никогда не прорастала.

Отыр ничего необычного делать не умел, потому завидовал старшему брату.

— Смотри, — говорил ему Торум, — с каждой звездой становится все светлее. Но ты видишь, как пусто в нашем мире?

— Раз пусто, так и нечего тут освещать, — бормотал коротышка