Дом ярости - Эвелио Росеро

прислушивался к эху ржания Роситы, будто пытался выучить его наизусть. А чтобы процесс обучения протекал с большим успехом, мулица издала чистейшее ржание, яростно облаянное собаками сразу в две глотки. Попугай разразился каким-то вязким бульканьем, ничуть не похожим на то, что попка услышал. После этой неудачи он предпочел проорать «Все равно, все равно», насмерть перепугав копытное; белая мулица в жизни не слыхала голоса попугая, и крик этот окончательно вывел ее из себя. Из веселой мулицы, которой она была или казалась, животное мгновенно преобразилось в мула воинственного, атаковав ствол дерева, крона которого вещала человеческим голосом из тельца, покрытого перьями; мулица с такой силой боднула магнолию, что попугай немедленно вспомнил, что у него есть крылья, взлетел и ринулся в сад; официанты, расставлявшие в саду столы, явились свидетелями зеленого смерча, во всю глотку кричавшего «страна, страна, страна». Во дворе мулица во второй раз лягнула ствол магнолии, сотрясая его; куски коры осыпались на землю поверх гвоздик, поскольку Росита уже успела освободиться от всех украшавших ее цветочков, словно они были частью ее сбруи, причем самой ненавидимой, причинявшей ей наибольшие страдания. Вытаращив красные, сверкающие огнем глаза, она набросилась на собак, которые вновь залились лаем, но на этот раз не просто по привычке, а вследствие настоящей тревоги; псы были вынуждены напрячь мускулы и броситься наутек от мулицы: та гоняла их по кругу; коты спрыгнули с алтаря и срочно эвакуировались со двора в сад через дырку в ограде. Мулица не пощадила и алтарь Непорочной Девы; стоило ей задеть святилище, как гипсовая статуя вместе с пьедесталом упала и раскололась на несколько частей; одно копыто мулицы раздавило голову Девы Марии, а другие обратили в пыль ее гирлянды, руки и грудь; в мгновение ока Росита возобновила свой бешеный бег; ее бубенчики и колокольчики гремели военными трубами; сенбернары, задыхаясь, носились кругами по двору, за ними летела мулица, разбивая в щепки собачьи будки, переворачивая кошачьи лотки с песком и круша великолепную бамбуковую клетку, попавшуюся ей на пути, — под ударом копыта тот попугай, что не желал говорить, превратился в лепешку из перьев и банана; гонка мулицы за тремя собаками сбилась со ставшего уже привычным маршрута по периметру двора, отклонившись к навесу с теннисным столом, где мулица поскользнулась и упала; отчаянно рванувшись, она встала, боком прижалась к столу, тот опрокинулся; вот тут-то на нее набросились собаки, скорее от панического страха, чем от отваги; одна псина вцепилась Росите в ягодицу; в ту же секунду копыто врезало обидчику по морде; лапы подогнулись, пес упал на колени, потом на бок: удар раскроил ему череп. Оставшиеся в живых собаки уже не лаяли, а скулили от ужаса; отступив, они забились в угол двора за деревом, а перед ними била копытом по бетону белая мулица, то приближаясь, то удаляясь, словно приглашая их выйти, словно обвиняя их в трусости. Все это время, поскрипывая, раскачивались качели, точно там сидел невидимка. Мулица продолжала носиться кругами вокруг мощного рыжего пса, лежащего посреди огромной лужи крови. Но галоп ее все замедлялся, потом она остановилась вовсе и теперь пила воду из собачьей миски, яростно нахлестывая себя хвостом по спине: рана кровила, и первые мухи — синие и жужжащие, отлично ей знакомые — уже кружились вокруг нее.

4

Дядюшка Хесус полагал свое перемещение в Чиа неотвратимым. Хотя данный муниципалитет располагался всего в часе езды от столицы, для Хесуса он оказался дальше Китая, как выразился негодник Ике, злокозненный его племянник. К тому же Лусио, этот бесцветный садовник с этим его единственным оком безумца, с этой его словно высеченной из камня физиономией, никак не реагировал ни когда он пытался с ним заговорить, ни даже когда предпринял попытку попросить прощения за нежелание приветствовать его тогда, в кухне; «да для меня он был просто придурок, поденщик из поместья сестрицы, одноглазый кретин, — возмущался Хесус в душе, — а поди ж ты, теперь именно в его кармане толстая пачка денег, пожертвование в мою пользу». Он подумал было отобрать у садовника деньги силой, но очень скоро отказался от этой мысли: одноглазый ведь вскинул его на плечо, словно перышко, а погляди на его ручищи — ловкие, крепкие, такие бывают у тех, кто имеет дело с лопатой: да он скорее могильщик, чем садовник.

Оба так и стояли на обочине шоссе, пока наконец какой-то раздолбанный автобус с надписью «Чиа» и клубами черного дыма не затормозил возле них.

— А почему бы нам не заглянуть в какую-нибудь таверну? — с возрожденной надеждой предложил дядюшка Хесус. — Выпьем по чашечке кофе или чего другого.

— По чашечке кофе выпьем в Чиа и без чего бы там ни было другого.

Дядюшка Хесус открыл рот и, к несчастью, непроизвольно выпустил слюну. Садовник уже поднимался в темный и почти пустой автобус с двумя-тремя тетками в окружении множества корзин и корзинок и каким-то парнем-очкариком в позе Будды, что-то читавшим. Потом он прошел в конец автобуса и занял место в заднем ряду, нимало не беспокоясь о том, следует ли за ним Хесус. Ему не было никакой нужды тянуть за собой дядюшку Хесуса. Этот никчемный человечишка и так пойдет за ним хоть на край света — ворчливый, но послушный: ведь он думает, что сможет вытянуть из него деньги; но должен ли он отдать деньги, предварительно взяв с Хесуса слово, что тот не явится на юбилейное торжество? Должен ли он взять с него расписку? Нет, ни за что, ответил он на свой же вопрос. Не таким было распоряжение его хозяйки: она недвусмысленно потребовала, чтобы брата ее поселили в отель в городе Чиа, причем на три дня.

В душе садовника царило смятение, его мучили сомнения: как правильно поступить и в чем правда, он не знал. В его метаниях верх брала абсолютная верность сеньоре Альме и магистрату Кайседо. И вдруг, словно под ногами разверзлась земля, в одну секунду, словно сверкнула черная молния, в голове его промелькнула мысль: ведь очень может быть, что патроны требуют от него вернуть им долг.

— Да! — вскрикнул он. — Так и есть.

Он понял.

Вдоль позвоночника пробежала дрожь: настал час выразить свою благодарность.

Итак, если вспомнить, то племянник сеньоры Альмы все время говорил ее словами. Он с самого начала сказал ему вот что: «Давай с нами, Лусио, поможешь нам его оприходовать». А что еще, как не «укокошить», значит в этой стране «оприходовать»? То и дело слышишь: «Этого чувака я оприходовал» или «Его