Дом ярости - Эвелио Росеро

— А что с нами может случиться? — поинтересовался Цезарито.

— Я не имею права вам это открыть.

— А я знаю, — заявил старший, — мы станем совсем крошечными, такими, что люди смогут нас раздавить; нам будет тяжело учиться — как листать страницы книги, если каждая больше этого дома? Любая пчелка размером примерно как мы прикончит нас своим жалом; кому-то придется носить нас в кармане с риском, что мы вдруг вывалимся, и любой ботинок на улице станет для нас боевым танком, потому что запросто сможет нас раздавить.

Уриэла не сводила с него восхищенного взгляда:

— Хуже.

— Не верю, — сказал старший.

— Не веришь? Ну так проверь. Я за последствия не отвечаю.

— Да это же сказка про Мальчика-с-пальчик.

— Ну вот и проверишь на себе, мальчик-с-пальчик.

Взяв за кончик сверкающего фантика конфету, она поводила ею перед глазами старшего брата. Тот не без колебаний, но все же взял угощение, храбро сунул его в рот, начал жевать и сразу же выплюнул, словно обжегшись. Конфета оказалась горькой и жгучей — отличная шутка на День дурака.

Два других Цезаря покатились со смеху. Уриэла соединила половинки черепа, но на этот раз положила его на тумбочку у кровати, оставив на всеобщее обозрение.

— Уриэла, — решительно начал старший, — а правда, что, когда тебе было семь лет, ты выиграла в конкурсе «Зайка-всезнайка»?

— Да, — подтвердила Уриэла. — Это было десять лет назад. Ты тогда только-только родился.

— Расскажи нам, как ты выиграла. Папа без конца говорит, что мы должны быть умными, как Уриэла, и что ты зайка нашей семьи.

— Так и говорит? — ответила Уриэла и залилась румянцем. — Зайка? Без «всезнайка»?

— Зайка.

— Да у нас в семье полно заек. Твой папа — первый.

— Расскажи, как ты выиграла.

И Уриэла начала вспоминать — вслух.

7

Переступив порог гостиной, Родольфито Кортес оступился и чуть не упал; окинув взглядом помещение, он сразу же понял, что Франции здесь нет; отсутствовали в этой комнате также магистрат и донья Альма — единственные, кто мог призвать гостей к порядку и положить конец царящему безобразию; ужасные братья Кастаньеда расположились по обе стороны от гигантского кресла, в котором, словно король на троне, восседал Цезарь Сантакрус, не перестававший беззвучно гоготать, разевая пасть в вечность. Братья Кастаньеда с неподдельным восторгом дружно ему поддакивали. Один из них задал королю-кузену вопрос, сколько миллионов тот срубил за последний месяц — и в аккурат в этот момент на пороге появился Родольфито.

В гостиной немедленно воцарилась тишина.

В другом кресле расположилась Перла Тобон, разбитная женушка Цезаря, а рядом с ней — Тина, ее младшая сестра, незаметная, как серая мышка; в противоположность Перле, Тина Тобон отродясь не привлекала к себе внимания — такая маленькая худенькая пигалица. Невзрачная, с опущенными веками, будто собирается спать, в клетчатой юбке сильно ниже колен и кружевной блузке, застегнутой на все пуговки до самой шеи, с единственным украшением в виде белого шелкового галстука, она прикрывала ладошкой рот, украдкой позевывая.

А на диване, словно три огонька в канделябре, вольготно расположились три сестры Кайседо: Армения, Пальмира и Лиссабона. Армения вскочила и поприветствовала Родольфито, указывая ему на стул в самом дальнем углу.

— Родольфито, — сказала она, — мы уж и не чаяли тебя дождаться. Можешь сесть вон там.

— Так далеко от нас всех? — произнесла Перла, затягиваясь сигареткой.

Армения залилась румянцем. Упругим, как у пантеры, прыжком она переместилась к Родольфито, оказавшись прямо перед ним.

— А что это у тебя такое? — Головка склонилась к плечу, ярко-красные губки приоткрылись в насмешливой улыбке. — Это подарок, о боже! — И на секунду обратилась ко всем присутствующим, изобразив искреннее удивление: — Подарок папе и маме, я угадала? — И снова вернулась в прежнее положение, лицом к лицу с побледневшим Родольфито. — На юбилей, так? Поглядите же на него: единственный гость, который пришел со своим отдельным подарком, — какая красота, какой такт, какое внимание к деталям! Покажи-ка мне его, Родольфито.

Родольфито, вцепившись в коробку, не знал, на что решиться. Он ничего не понимал. Покрасневшее лицо Армении предвещало недоброе. С первого мгновения своего появления в гостиной он ощутил на себе холодные взгляды трех сестер, этих ледяных сфинксов в языках пламени, и почувствовал, как в него, словно дротики, вонзаются иглы трех пар глаз, оглядывающих его с головы до ног.

— А почему бы нам не посмотреть подарок? — предложила с дивана Лиссабона.

Братья Кастаньеда встретили это предложение аплодисментами, на фоне которых громыхнул смех Цезаря.

— Нехорошо открывать чужие подарки, — вынесла вердикт Перла.

— А мы его снова закроем, — сказала Армения и протянула тонкие изящные руки к коробке: — Просто умираю от любопытства.

И положила пальчики на бант из золотистой ленты, которой была обвязана коробка, пока что в полной безопасности пребывавшая в руках Родольфито.

— Не думаю, что это разумно, — заявил он и попятился было назад.

Попытка отступления была встречена всеобщим хохотом. Засмеялись даже Перла и Тина, не проявлявшие особого энтузиазма относительно этой затеи.

Быстрым движением пальцев Армения развязала бант и принялась изучать содержимое коробки.

— Целых два подарка! — воскликнула она. — Просто чудо!

— Да, — обреченно подтвердил Родольфито и сам вынул из коробки небольшую скульптуру из мрамора, копию «Моисея» Микеланджело. — Каррарский мрамор, — уточнил, словно продекламировал, он.

Армения, еще ярче залившись румянцем, опустила руку в коробку и достала на всеобщее обозрение второй подарок: некий предмет одежды — великолепный, с серыми и черными выпуклыми точками.

— Что это? — спросила Перла.

— Жилет для магистрата, — промямлил Родольфито. — Из страусиной кожи.

— Боже, бедный страус! — вскрикнула Армения и отшвырнула от себя жилет, тот приземлился на кресло, в котором развалился Цезарь Сантакрус, безразмерная физиономия которого растянулась от нового взрыва беззвучного смеха.

— Черт подери, — обронил Цезарь, — лучше бы ты притащил бронежилет, Родольфито.

Братья Кастаньеда поддержали это замечание очередным громоподобным взрывом хохота, и трое кузенов с энтузиазмом занялись изучением жилета.

— Так, значит, «Моисей» предназначается маме, — сказала Армения. — В жизни своей не видела такой красоты. — И тут она ловко выхватила из рук Родольфито «Моисея» и уронила скульптуру так естественно, что со стороны это выглядело простой оплошностью. — Ой, он упал. Кажется, у него голова отвалилась.

— Не беда, — заявила Лиссабона, — можно примотать бинтом: сделаем бедняге перевязку, как в больнице. — Она опустилась на колени, чтобы подобрать голову скульптуры, и теперь держала ее в руках, подняв повыше для всеобщего обозрения, однако голова упала снова, на этот раз из ее рук. Прокатилась, как мячик, по полу и остановилась, грозная и невидящая.

Армения подобрала ее и стала осматривать.

— Ой, — сказала она, — кажется, у нее нос отвалился. Какая