Дом ярости - Эвелио Росеро

тишина. Гран-при наличными, новенькими хрустящими банкнотами, как будто только что с печатного станка, лежал в прозрачной урне на глазах у публики. К несказанному изумлению всех присутствовавших, Уриэла Кайседо, ответив на золотой вопрос, сразу же, не отходя от микрофона, выдала соломоново решение: обратилась с просьбой поделить гран-при в девять тысяч песо на троих, в равных долях между финалистами. «То есть, — объяснила она, прикрывая глаза, — по три тысячи песо каждому. — И робко прибавила: — С условием, чтобы больше никто не плакал».

В эту секунду Альма Сантакрус и Начо Кайседо чуть не задохнулись от гордости; воодушевление их не знало границ, настолько велико было счастливое изумление от щедрого поступка младшей дочери. «Бери свою часть премии и храни ее при себе, — сказала тогда Уриэле сеньора Альма. — Когда-нибудь они тебе пригодятся».

— Что правда, то правда: теперь бы они мне очень и очень пригодились, — объявила Уриэла Цезарям.

Только сейчас этих денег у нее не было. Никогда не было. Она не сообщила ни тогда своим родителям, ни теперь Цезарям, что в то воскресенье, оплатив поездку в такси до квартала, где она жила, дядюшка Хесус купил ей на углу мороженое, после чего распрощался, унося в кармане три тысячи песо наличными.

«Зря ты раздраконила наш приз, не надо было этого делать, — заявил он Уриэле. — Мне он требовался целиком и был нужен гораздо больше, чем негритосу и типу с рожей покойника, но что уж теперь поделаешь. Уриэла, это будет наш с тобой секрет, это вопрос жизни и смерти, а ты у нас девочка умненькая, так что скажи, чего ты больше хочешь: видеть своего дядюшку Хесуса живым и здоровым или мертвым в гробу — жестким, как цыпленок?»

«Живым и здоровым», — ответила Уриэла.

На что дядюшка ответил так: «Когда-нибудь, живой или мертвый, я тебе эти деньги верну». И унес три тысячи песо, оставив семилетнюю Уриэлу в воскресный день на углу одну есть мороженое.

— А как звучал тот золотой вопрос? — спросил старший из трех Цезарей.

Уриэлу расстроили эти воспоминания — она что, сейчас заплачет? Конечно, нет; почему это ей лезут в голову такие мысли?

— Не помню, — ответила она Цезитару. — Прошло уже целых десять лет — вся твоя жизнь.

— О чем тебя спросили, Уриэла? Скажи, я знаю, что ты помнишь.

Три Цезаря ждали ее ответа затаив дыхание.

— В каком месте нашей планеты было придумано число ноль.

Три Цезаря обменялись растерянными взглядами.

Они этого не знали.

— И в каком же?

— Вот сами и выясните, — улыбнулась Уриэла и вышла из комнаты, провожаемая растревоженным гулом голосов посрамленных Цезарей. И только спустя минуту, когда все уже спускались по винтовой лестнице, она сказала им, что это случилось в Индии.

На нее вдруг накатила безмерная жалость к себе, бесконечная печаль от этих воспоминаний, с течением времени ставших еще менее приятными: в то далекое воскресенье, стоя на углу в свои семь лет, она поняла, что знание в какой угодно области, знание само по себе, счастья отнюдь не приносит.

9

Уже четверть часа бродили они по Чиа в поисках какой-либо гостиницы. Лусио Росас хотел водворить этого никчемного человечишку в отель, после чего как можно скорее вернуться в Боготу и больше не изводить себя безумной идеей о том, чтобы оприходовать его каким-то иным способом, отправив куда подальше. Когда оба добрели до парка Луны, их взору открылся ряд полусгнивших скамеечек, словно в насмешку расставленных полукругом перед дверями церкви; дядюшка Хесус не смог устоять перед соблазном и плюхнулся на скамейку.

— Мне надо отдышаться. Завести мотор мыслей.

Бесстрастный садовник сел рядом с ним.

— Штука в том, что жизненные перипетии, — продолжил Хесус, сплетая пальцы поверх колена, — таковы, что просто обхохочешься — или обрыдаешься? У меня было пять женщин, и я обвел вокруг пальца их всех.

И умолк, сам себе удивляясь, будто жалел о своих словах, будто они его расстроили.

Через какое-то время он заговорил снова:

— Вы слышали, что сказал Ике, мой племянник, когда я назвал его неблагодарным? Он сказал мне в ответ, что я — последний человек на свете, к которому он чувствует благодарность. Обратите внимание, Лусио, какова у нас молодежь: недалекие, неповоротливые, тупые торопыги. Когда Ике был мальчишкой, его мать, моя сестра Адельфа, осталась вдовой. Вето Кастаньеда, ее муженек, не придумал ничего лучшего, как помереть от инфаркта, оставив бедняжку Адельфу одну-одинешеньку с пятью детишками на руках: Ике с Рикардо и еще три девочки, которых я позабыл, как зовут. Бедная Адельфа, горькая вдовица, без работы — что ей оставалось делать? И тут к ней приходит Хесус, ее спаситель. Я тогда владел грузовой транспортной компанией, и денег у меня было гораздо больше, чем вы можете себе представить: сигары раскуривал банкнотами и одежду в одном цвете носил. Прихожу я тогда к Адельфе и говорю: «Можешь въезжать в новый дом — я его купил для тебя». Мало того, я тогда подарил ей швейную машинку, и Адельфа стала шить. Шила километрами. Она воспряла. Отдала детей учиться. Меня она время от времени кормила обедами, пока не позабыла. Позабыла о том, что я подарил ей этот дом — целый дом, со всей обстановкой, с бумагами о собственности, — всё я. Хлипкий, конечно, в нескольких местах протекает, но все-таки это дом, в конце-то концов, то есть пристанище, где можно спокойно умереть, где ты можешь лить слезы втихомолку, не на глазах у зевак.

И дядюшка Хесус сам заплакал. Слезы лились беззвучно, но лились — целых полминуты.

— У кого теперь нет дома, так это у меня, и мне тоже выпало лить слезы на публике — какой позор, Лусио! Простите мне эту минуту слабости.

Носовым платком, похожим на грязную тряпку, он промокнул опухшие веки:

— Я снимаю комнатушку в квартале, который не называю, поскольку у него и названия-то нет, это просто мерзкая клоака… под стать мне? — Казалось, он и сам бесконечно удивился своему же вопросу и вновь залился слезами. Но взял себя в руки: — Воры этого безымянного квартала, встречая меня на улице, со смеху помирают: да чего можно меня лишить, кроме самой жизни? Ах, ну и пусть они ее у меня заберут как можно скорее — да бога ради, вот она, моя жизнь; украдите мою жизнь, воры и грабители, заберите же ее наконец, вонзите свои навахи в мое бедное сердце, святая Непорочная Дева, как же тяжек груз пренебрежения: как же так могло случиться, что Альма не позвала меня в