Дом ярости - Эвелио Росеро

— Он к вам может и лично приехать, — заметила Уриэла.

— Тем лучше, — проговорил директор «Королевского цыпленка», выставляя наружу мощную голову. Глазам Уриэлы предстал весьма внушительный господин с глухим голосом и цыплячьими глазками, маленькими и блестящими. — Поговорим как положено. Спокойно. Цивилизованно.

Уриэлой овладело чувство, что сестра ее совершает самую серьезную ошибку в своей жизни, но у нее не было времени поговорить с Италией, задать ей важный вопрос. Порто запрыгнул в кабину — за рулем был он, — после чего нажал на клаксон, и прозвучал сигнал, крик петуха на рассвете. По всей улице прокатилось кукареку, и юные игроки в бейсбол встретили его с бурным энтузиазмом. Прежде чем сесть в кабину рядом с водителем, Италия, на фоне петушиного крика, подбежала к Уриэле проститься.

Они обнялись — в последний раз.

11

На цыпочках, вытянув перед собой руки, будто слепой, Родольфито Кортес завершил восхождение по ступеням винтовой лестницы. Прежде ему всего лишь раз выпал случай побывать в комнате Франции, и он с трудом припоминал, куда, в какой из трех коридоров, расходящихся в потемках в три стороны, следует углубиться. «Какой же нелепый дом, — подумал он. — И сколько, интересно, отвалил за него магистрат?»

Сердце его вдруг подпрыгнуло и перевернулось. Где-то там, в полумраке, взору его предстала распахнутая дверь в комнату Франции; различил он и Францию, словно окутанную желтоватой дымкой: в длинном красном платье с декольте, она стояла возле стола, положив руку поверх жалких остатков газетной вырезки, недоступной его, Родольфито Кортеса, взгляду.

— Франция, любовь моя!

Девушка вздрогнула. Глядя на мир из пропасти своих непрестанных сомнений и колебаний, она никак не могла предположить, что этот предатель, который женится на другой, поднимется к ней, придет в ее комнату. «Бог ты мой, какая рожа, какое бесстыдство!» — вскрикнула она про себя, но обернулась, сияя улыбкой, и молча ожидала, что же он скажет.

— Почему ты не спускаешься в гостиную, любовь моя? — забросил удочку Родольфито. — Я — за тобой.

Он переступил порог. На мгновение замер, но все же решился и быстрым поцелуем клюнул ее в губы; «мимолетно, слишком мимолетно», — подумала Франция.

Открыв рот, он в искреннем изумлении не сводил с нее глаз.

— Франция, — заговорил он. — Ты плачешь.

— Да, — сказала она. — От счастья.

В эту секунду в дверях нарисовался стремительный Ике.

— Сестричка, свет моих очей, с каких это пор ты сделалась затворницей, не покидающей келью? Помнишь ту песенку — «Как же долго мы не виделись — целый месяц напролет»?

Еще одно удивление огорошило Францию.

Месяц назад она поцеловалась с кузеном, о чем уже успела забыть и вдруг вспомнила, и не только потому, что Ике, хитро улыбаясь, ей об этом намекнул, но и по той причине, что внезапно тот поцелуй вспомнился ей во всем своем великолепии — со свойственными ему трепетом и силой. Но с чего бы это? И она тут же засыпала себя вопросами: «Что это с ним такое творится, с этим сумасшедшим? Что он здесь делает? Зачем ко мне явился?» Возникли и другие вопросы, не менее острые: «А в детстве… мы занимались этим?.. Кажется, да. Или нет? Или да?» Ну и что, ведь та детская любовь давно прошла, а он на нее все давит, давит, давит. Месяц назад? «Какая же я дурочка, зачем я его поцеловала? Да нет, это же он меня поцеловал, а я просто ему позволила, и всего-то. Ике — он хороший, Ике мучается, Ике страдает из-за меня. Мне же понравился тот поцелуй — да? Или нет?»

Все это пронеслось в мыслях Франции за пару секунд, к тому же ее совсем выбило из колеи то обстоятельство, что Ике поднялся к ней вслед за Родольфито, смешав ей тем самым все карты, испортив все ее планы мести, причем Ике, вне всякого сомнения, ревнует, идет по следам безобидного Родольфито. «Безобидного? Что же мне делать? Почему я злюсь? Почему так хочется взорваться? Хочется кричать, болят виски, кажется, я сейчас снова упаду в обморок».

— Ты знаком с Родольфито? — только это и смогла она вымолвить.

— Несомненно, — заверил ее Ике, протянув для приветствия руку, а когда завладел рукой Родольфито, то зажал ее, словно в тиски. — Я своими глазами видел, как ты врезался в дерево; я сдал назад, хотел помочь, но тут ты выскочил из машины — видать, с мальчишками поговорить захотел.

Родольфито показалось, что кисть его вот-вот хрустнет.

— Так и есть, — сказал Родольфито. — Я вышел спросить, который час.

Кузен Ике отпустил его руку, вполне удовлетворенный подобным объяснением.

— О чем это вы? — спросила Франция. — Кто врезался в дерево?

Но ответа ждать она не стала: ответ ее не интересовал; она чувствовала, что час расплаты, так или иначе, пробил.

И с бесконечной лаской взяла кузена за руки.

— Ике, — сказала она, — моя первая любовь. Спасибо тебе, что ты по мне скучал. Нелегко чувствовать себя забытой. А знаешь, Родольфито, ведь мы с Ике в детстве были женихом и невестой — какая невинность, но и какое счастье! В поместье Ла-Вега… А помнишь, Ике, как мы с тобой ходили на пруд за водяными лилиями? Ой, какой же ты высокий, кузен, все растешь и растешь.

И, как будто замечтавшись, выпустила руки Ике.

Тот слушал ее и думал, что у него поехала крыша. Это было из ряда вон. Франция, всегда такая непреклонная… как пить дать она хочет избавиться от этого земноводного. Ну так надо ей помочь. «Мне, может, и второй поцелуй перепадет, — пела его душа. — Бог ты мой, как же ты прекрасна в этом платье, так бы и расцеловал, так бы и съел тебя всю: какие щечки, какая шейка, какая спинка, а какая соблазнительная попка под этим красным платьишком, а серебряные туфельки на ножках, и колготочки? Франция, ты просто сводишь меня с ума — я совсем помешаюсь».

— Давайте не пойдем пока что в гостиную, — предложила Франция, — мне нужно немного передохнуть, успокоиться, прежде чем встретиться с Цезарем — не люблю я его. Вы что, не видели, как он притащился сюда верхом на мулице? Вот ведь пугало огородное, скотина, дубина стоеросовая — боюсь я его. Идите сюда, давайте немножко поболтаем, хорошо?

Ошеломленные, оба поклонника позволили ей взять себя за руку, подвести к своей кровати и усадить их там, рядышком, бок о бок, и теперь они сидели прямо перед ней, ничего не понимая, и нервно друг на друга