Дороже жизни - Георгий Владимирович Кубанский

– Стоишь над душой!..

Опасения Романа Петровича усилились. Он знал, что если Аким Семенович отвечает неохотно, значит, новости скверные.

– Письмо получил? – спросил Роман Петрович.

– «Письмо, письмо»! – рассердился старик. – Наобещали там!.. «Письмо»!

Он запнулся и стал раскуривать люльку, откинув с чубука узорчатую медную крышечку.

Это еще больше встревожило Романа Петровича.

– Я спрашиваю тебя, Аким Семенович, – резко бросил он, – где письмо?

Старик занялся своей трубкой еще усерднее. Густые клубы дыма окутали его морщинистое лицо.

– Что случилось с женщиной? – Голос Романа Петровича звучал беспокойно. – Скажешь ты или нет?

– Умерла, вот что! – выпалил Аким Семенович. И добавил тише: – Еще два месяца назад.

– Умерла?!

Всего ожидал Роман Петрович, но только не этого.

– От тифа, – хмуро добавил Аким Семенович. – В неделю сгорела…

Наконец он выпустил из зубов свою трубку. Разогнал рукой окутавшие его клубы табачного дыма.

– Вот… – Он протянул Роману Петровичу на громадной, заскорузлой ладони маленькое серебряное кольцо. – Просили передать парнишке. Мать оставила. Когда ее выносили из камеры в санитарный околоток, она очнулась и передала. Сказала – сыну оставляет.

Роман Петрович растерянно взял кольцо, не зная, что с ним делать. Колечко было старое. Края его стерлись настолько, что стали острыми.

Аким Семенович поднял дымящуюся трубку и, держа ее на отлете, медленно произнес:

– Уж теперь, Роман, не оставляй мальца. Раз взялся, приберег… так сохрани. Вывези его из города прочь.

– «Вывези»! – бросил в сердцах Роман Петрович. – Легко сказать – вывези. Знал бы ты, что за характер у хлопца! Видел же ты его в Общественном собрании?

– А у нас-то что… характеров нету? У нас…

Роман Петрович не дослушал его. Со злостью запустил он кольцо в угол хаты и повернулся к выходу.

– Стой!

Аким Семенович поднялся за столом – огромный, тяжелый, грозный – и строго показал пальцем в угол:

– Не швыряй. Это тебе не безделка – память замученной матери! Что она еще могла оставить сыну? В тюрьме-то! Ты должен передать мальчонке кольцо. Не сейчас, так после. Мальчонку-то мать… ласкала. Кольцо на руке было. Малец узнает его. Беречь будет. Память!

Роман Петрович отыскал взглядом блестевшее у стены колечко, быстро поднял его и вышел из хаты.

Аким Семенович яростно курил. Серые облака едкого махорочного дыма заполнили хатку.

Прощанье

После работы Роман Петрович прошел к стоянке рыбачьих лодок.

На взморье было тихо. Ясное, до боли в глазах, небо сливалось на горизонте с ослепительно блестящим неподвижным морем. В тишине оглушительно громко звучали скрипучие голоса чаек.

Шаланда Христи Ставранаки отличалась от остальных широкой, крепкой кормой и сильно приподнятым острым носом. Сидела она на воде плотно, как сытая гусыня. Шаланда пропахла рыбой, смолой и особым крепким запахом Азовского моря. На носу было выведено яркой киноварью: «Кефаль», хотя сама шаланда ничем не походила на эту стройную серебристую рыбку.

Еще вчера было решено: собираться у шаланды поодиночке. И сейчас Роман Петрович присматривал, как подойти вечером к стоянке, чтобы не сбиться в темноте с пути. Из города лучше всего было идти напрямик, минуя дорогу через рыбачий поселок.

Все было подготовлено к отъезду. Лишь одно беспокоило Романа Петровича: Гринька. Хлопчик спросит: где письмо? Дать ему кольцо? Об этом нечего и думать. Он сразу догадается, что с матерью что-то произошло. Еще надумает отомстить контрразведчикам за гибель матери.

Занятый своими размышлениями, Роман Петрович не заметил, как вошел в город. Машинально шагал он по улице, пока не наткнулся на ларек с красной, похожей на помидоры хурмой.

– Яваш, яваш![3] – закричал торговец-перс с сухим, коричневым лицом и выкрашенными в красный цвет бородой и ногтями.

Обеими руками оттолкнул он Романа Петровича от лотка и нагнулся за скатившимися на пыльную мостовую сочными плодами.

Роман Петрович осмотрелся. Рядом с лотком он увидел вывеску харчевни «Париж». Роман Петрович толкнул дверь харчевни и, войдя, уселся за пустой столик.

К нему подошел хозяин – черный, усатый и мрачный, с крючковатым, цепким носом. Молча принял он заказ, скрылся за стойкой и спустя минуту поставил на стол стакан вина, прикрытый от мух желтым блюдцем.

Не спеша потягивая кислое, вяжущее рот вино, Роман Петрович посматривал в окно. По-прежнему сверкало под солнцем море. Над ним белыми лоскутами парили чайки. Все напоминало о скорой разлуке. И нельзя было пойти домой, провести последний час с Гринькой. О чем стали бы они говорить? Только о письме, которого нет и не будет.

…Соборный колокол пробил семь часов, когда Роман Петрович вернулся домой.

Гринька сидел возле окна, безразлично глядя в сад.

– Досадная штука вышла, дружище! – сказал Роман Петрович, стараясь опередить его вопрос и держаться непринужденно. – Письмо принесут только к лодке.

– Кто принесет? – настороженно спросил Гринька.

– Человек, с которым ты поедешь в Советскую Россию.

Гринька ничего не ответил. Он сидел напряженно выпрямившись и строго смотрел в глаза Роману Петровичу.

– Ну вот!.. – Роман Петрович смущенно потрепал его по плечу. – Теперь скоро.

Гринька медленно поднялся со стула.

– Я пойду на шаланду, – сказал он, упрямо пригнув голову, – в море пойду… куда хочешь, но если не будет письма… не поеду никуда. Силком не увезете. Я не маленький. Вырвусь. В воду прыгну, а не поеду.

– Будет тебе весть от матери! – Роман Петрович пытался строгостью прикрыть свое смущение. – Будет!

А Гринька быстро, спеша закончить свою мысль, добавил:

– Я и сам сумею повидать мамку. Если не на воле, так хоть в тюрьме.

Острое беспокойство, не оставлявшее Романа Петровича с утра, охватило его еще сильнее. Мальчуган явно задумал что-то. Но что? Как он будет вести себя, когда придет время садиться в шаланду? Ведь рано или поздно, но узнает он, что обещанного письма нет.

Анастасия Григорьевна вошла в комнату своей неслышной поступью. Незаметно показала Роману Петровичу глазами на дверь. Роман Петрович вышел из комнаты. В сенях он подождал «мамашу».

– Шебаршит малец! – шепнула она и оглянулась на плотно прикрытую дверь. – Весь день какой-то чудной ходит, думает. Не знаю, право, как и быть с ним. Может, оставить его? Пускай поживет со мной. Не объест.

– А если он узнает, что мать его умерла в тюрьме от тифа?

– Умерла?

«Мамаша» испуганно отступила от Романа Петровича.

– Тогда что будет? – жестко спросил Роман Петрович.

– Что ж… – Анастасия Григорьевна вытерла глаза уголком белой косынки и коротко ответила: – Вези.

Помолчала и грустно добавила:

– Такая, видно, судьба…

Чью судьбу она имела в виду – Гринькину, Гринькиной матери или свою, – Роман Петрович так и не понял.

Из пятидесяти восьми лет жизни Анастасии Григорьевны почти сорок ушло на заботы о детях. Нужды нет, что старший сын погиб бородатым ополченцем. – для матери он по-прежнему оставался Васей. Быстроглазый, бойкий Гринька с новой громадной силой поднял в старой женщине живучее материнское чувство. Забота о чистой рубашке, беспокойство за перестоявший в печи обед, мелкие хозяйские хлопоты всколыхнули старое.