Дороже жизни - Георгий Владимирович Кубанский

Анастасия Григорьевна убрала со стола посуду. Громыхнула в кухоньке жестяной лоханью.

– А ну… господин хороший, – с шутливой торжественностью пригласила она Гриньку, – пожалуйте мыться.

И жесткие морщинки возле уголков губ разбежались в доброй, материнской улыбке.

Гринькина тайна

Гринька вбежал в комнату в белой рубашке с чужого плеча. Трудно было узнать мальчишку после купанья. Волосы у него оказались русыми, мягкими, а глаза на чистом лице – уже не светлыми, а темно-серыми.

И мальчуган лишь только теперь присмотрелся к своему новому другу. Понравились ему оголенные по локоть мускулистые руки Романа Петровича, его крепкая шея и туго обтянутая выцветшей ситцевой рубахой широкая грудь.

«Здоровенный дядька!» – с уважением подумал Гринька и с еще большей симпатией посмотрел на обветренное лицо Романа Петровича с выгоревшими бровями и золотистыми редкими усиками. Как и каждому мальчугану, ему нравились сильные люди.

– Присаживайся рядком… – Роман Петрович подвинулся. – Вот так. Теперь рассказывай: кто ты и откуда?

Гринька устроился на кушетке поудобнее – поджал босые ноги под рубашку – и плутовато прищурился:

– А ты кто? Почему меня выручил?

– Обо мне речь впереди, – остановил его Роман Петрович. – Зовут тебя?..

– Гринька.

– Григорий, стало быть? Гриша. Грицько! – повторил Роман Петрович, будто выбирая, как звучит лучше. – Хорошее имя! Рассказывай, Григорий, Гриша, Грицько, Гринька! Кто ты такой?

– Я большевик-одиночка.

– Что-о?

Роман Петрович от удивления даже приподнялся с кушетки.

– Большевик-одиночка, – твердо повторил Гринька.

– Вот это да! – развел руками Роман Петрович. – Сколько живу… Первый раз слышу о такой партии!

– Такой партии нету, – серьезно поправил его Гринька. – Просто я сам, один – большевик. Без партии. Потому и одиночка. А вот подрасту немного, запишусь в партию. Тогда уже стану настоящим большевиком.

– Рановато тебе в партию, – сказал Роман Петрович.

– В самый раз! – решительно отрезал Гринька. – Видал, какого я генералу рака испек?

– Видел.

– И думаешь, меня в большевики не примут?

– Нет.

– Почему?

– Маловат. Подрастешь немного – пойдешь в комсомол.

– Куда? – насторожился Гринька.

– В Коммунистический союз молодежи.

– Нет! – мотнул головой Гринька. – Я лучше в большевики.

– В большевики! – усмехнулся Роман Петрович. – Экой торопыга! А знаешь ты, к примеру, что такое классовая борьба?

Гринька неловко замялся.

– Вот! – продолжал Роман Петрович. – Какой же ты большевик, если даже не слышал о классовой борьбе?

Гриньке стало неловко под ласковым взглядом Романа Петровича.

– Ничего! – смущенно протянул он. – Я выучусь.

– Когда еще ты выучишься! – не уступал Роман Петрович, уверенно направляя разговор к своей цели. – А сейчас? Кто за тебя бороться будет?

– Я французскую борьбу знаю! – буркнул Гринька. – И кавказскую. С подножкой.

Теперь уже опешил Роман Петрович. Человек он был холостой, беседовать с ребятами по-серьезному ему еще не приходилось.

«Как же это я?.. – думал он. – Заговорил о комсомоле и не подумал, что здесь и взрослые-то многие не знают, что полгода назад в Советской России организован комсомол. О классовой борьбе заговорил! Додумался!» Стараясь скрыть свое смущение, он круто повернул разговор:

– Сколько тебе лет?

– Двен… – Гринька запнулся и быстро поправился. – Тринадцать. – И для большей убедительности добавил: – В аккурат.

– Что ж… тринадцать лет – возраст подходящий.

Роман Петрович обдумывал, как бы ему незаметно снова повернуть беседу в нужную сторону.

Неожиданно помог ему сам Гринька.

– А где этот коммунистический союз? – спросил он.

– В России.

– О-о! – разочарованно протянул Гринька. – А здесь нету его?

– Покамест нет. Прогоним беляков – и здесь комсомол будет. Так-то, друг ситный! Придется тебе ехать в Советскую Россию.

– Не поеду! – буркнул Гринька.

– Не поедешь? – удивился Роман Петрович. Всего ожидал он, только не этого.

– Почему?

– Не поеду! – упорно повторил Гринька, избегая встречаться взглядом с Романом Петровичем.

– Пойми, хлопец, тебя ищут по всему городу.

– Пускай…

– На тебя беляки злы так, что хватают всех бездомных ребят.

– Ну и пусть хватают!

Опущенное лобастое лицо Гриньки стало вдруг упрямым, далеким от собеседника.

– Поймают тебя.

Мальчуган упорно молчал.

– Попадают в тюрьму люди более опытные, чем ты.

Гринька отвернулся к окну, притворяясь, будто очень заинтересовался большой синей мухой, трепетавшей на стекле.

– В Советской России тебя возьмут в детский дом, – продолжал Роман Петрович. – Получишь ты кровать, чистую постель. Ребят там много. Пойдешь с ними в школу. В комсомол тебя примут.

Гринька поднял наконец голову. Он посмотрел так, словно Роман Петрович своими уговорами причинял ему боль. И опять смолчал, не ответил.

Но Роман Петрович твердо решил настоять на своем. Надо было спасти парнишку от неизбежного провала. И он пошел на крайнее средство:

– Ты говорил, что отец твой перешел в Красную Армию?

– Перешел.

По голосу мальчика, по тому, как он оживился, Роман Петрович решил, что разговор идет к желаемой цели.

– Слушай, хлопец, – продолжал он, – и подумай как следует. А вдруг отец твой ранен, лежит где-то в госпитале? Один. Без родных. И даже не знает, жив ли ты…

– Не поеду! – Гринька вскочил с кушетки. Бледный, с вытянувшимся упрямым лицом, он сразу показался старше своих лет. – У меня… мамка… в здешней тюрьме. – Он тяжело перевел дыхание и еле слышно добавил: – За отца ее взяли…

Гринька хотел сдержаться… и не смог. По щекам его медленно сползли две крупные слезы. За ними по блестящему влажному следу покатились еще… Он отвернулся к окну и плакал, притворяясь, будто бы очень занят бьющейся о стекло мухой.

Слова мальчугана сбили Романа Петровича. Значит, Гриньку удерживает в городе не только мальчишеская удаль, задор, а большое чувство сына. Мать в беде… Как же это забыл он о том, что мельком прочел в листовке? Так вот почему Гринька оказался на улице и стал «Красным мстителем»!..

В комнате стояла такая тишина, что жужжание мухи, бьющейся о стекло, стало неправдоподобно громким…

Решено

Настроение мальчугана – горестное, тягостное – передалось и Роману Петровичу. Неловко было сидеть и молчать. Но и спорить невозможно. И все же следовало что-то предпринять. Дом «мамаши» не мог быть надежным убежищем для Гриньки. Слишком уж шустр и предприимчив паренек. Такого в четырех стенах не удержишь. А на что еще может пойти мальчуган, подстегиваемый жгучей тревогой за арестованную мать? Как ни ломал голову Роман Петрович, придумать ничего не удавалось. Поэтому он облегченно вздохнул, когда в приоткрытую дверь заглянула Анастасия Григорьевна и вызвала его из комнаты.

Во дворе, на толстом чурбане, заменявшем лавочку, сидел сухощавый, крепко сбитый человек. Серенький бумажный костюм с простеньким галстуком как-то не шел к его скуластому лицу с двумя резкими морщинами вдоль щек.

– Меня зовут Сергей. – Незнакомец протянул широкую, крепкую руку. – Тебе говорили о моем приходе?

Говор у него был не здешний, а круглый, чуть окающий.

Сергей назвал имя человека, поручившего Роману Петровичу перебросить его морем в Ростов-на-Дону.

– Был такой разговор, – подтвердил Роман Петрович. – Что ж, раз надо, сделаем…

Сговорились они быстро. Отъезд назначили на завтра. Перед тем как проститься, Сергей вырвал из записной книжки листок, написал столбиком названия разных лекарств и поручил закупить их до отхода лодки. Теперь Роман Петрович понял, почему Сергей пробирается в Ростов морем. Почти по всему низменному кубанскому побережью Азовского моря широко раскинулись необъятные зеленые плавни. Там, в непролазных