Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

– Верно, конечно, – вздохнул Сергей.

Вокруг них, на этом же штабеле бревен и просто на вытоптанной пыльной траве у ограды, сидели другие пары, тихо и озабоченно переговариваясь каждая о своем.

Большинство женщин были, очевидно, женами – одна даже принесла с собой грудного младенца, который сейчас в блаженном неведении пускал пузыри на руках у отца. Пришло несколько старушек – матери или тещи; пришел парнишка школьного возраста, лет четырнадцати; кроме Тани, было еще две девушки приблизительно ее же возраста, в рабочих спецовках.

На какой-то миг Таня вдруг с предельной отчетливостью испытала опять то же странное и непривычное чувство, которое она уже испытывала не раз за эти последние дни, работая с остальными дружинницами. До сих пор – до войны – она привыкла ощущать себя именно самой собою: жизнь ее была в общем довольно своеобразной, вкусы и привычки – тоже; были соседи, был привычный школьный коллектив, но все это существовало отдельно, а она, Татьяна Николаева, жила сама по себе, в известной даже обособленности. Обособленность эта не была, конечно, нарочитой – просто так получалось. В отличие от большинства своих подруг (если не считать Людмилы) Таня была, например, избавлена от многих забот: чтобы сшить себе новое платье или достать новые туфли, ей не приходилось ни экономить, ни стоять в очереди, все это устраивалось как-то само собой – достаточно было сказать Дядесаше. А главное – за десять лет она привыкла к положению знаменитости: сначала, в первых классах, это был папа – с его портретами в газетах и заграничными командировками, из которых он всегда привозил Тане что-нибудь такое, чего не было ни у кого. Потом был Дядясаша – «знатный человек нашего города», единственный в Энске Герой Советского Союза…

Все это теперь кончилось. Теперь Таня все чаще и чаще ловила себя на ощущении, что она является просто одной из многих и уже ничем не отличается от всех тех женщин и девушек, которые делали вместе с ней одну и ту же работу, получали то же количество хлеба и говорили о том же – о войне и о своих близких, покинувших дом в эти дни; и ее любимый, сидевший сейчас рядом с нею, был одет в ту же солдатскую одежду, что и другие мужчины вокруг них…

– …Но ты придешь завтра? – спрашивал Сергей, не отпуская ее руки. – В это же время, хорошо? Только, Танюша… я вот сегодня подумал – а вдруг налет случится, здесь ведь опасно…

– Сейчас всюду опасно… И потом, во время налета лучше быть вместе, ведь правда?

– Да, но… здесь все-таки казармы, и сортировочная совсем рядом, и нефтебаза. В случае чего…

– В случае чего лучше быть вместе, – упрямо повторила Таня.

Шла уже вторая половина июля. Знойные дни, мелькающие, как листки обрываемого второпях календаря, слухи – то тревожные, то успокаивающие ненадолго, суровый голос диктора, называющий все новые и новые направления, узлы и чемоданы беженцев в горисполкомовском скверике, синие комбинезоны регулировщиков ВВС, пропускающих по закрытым для движения улицам медленные колонны грузовиков с авиабомбами, надрывный вой сирен и тяжелый размеренный шаг пехоты – так выглядел город на исходе первого месяца войны.

Таня продолжала рыть щели вместе со своими дружинницами. Двадцатого пришло наконец письмо от Дядисаши: он сообщал свой новый номер полевой почты, спрашивал о Танином здоровье и о Сергее. О себе полковник написал только, что у него все в порядке. Письмо было очень коротким – Таня видела, что оно написано второпях; но даже и таким оно явилось для нее огромной радостью.

Она едва дождалась конца работы, так не терпелось поделиться новостью с Сережей. Они виделись теперь через день: по нечетным дням у Тани были вечерние занятия на курсах ПВХО, по четным она прямо с работы, не заходя домой, отправлялась к Сергею. До кавалерийских казарм было от центра около пяти километров – добрый час ходу, это после целого дня тяжелой работы. Впрочем, настоящую усталость Таня чувствовала обычно только уже на обратном пути, возвращаясь в город вместе со знакомыми уже спутницами. Некоторых она уже знала по имени-отчеству, была посвящена в их домашние дела и сама делилась с ними своими заботами. Зоя Комарова, молодая работница с оптического, та самая, что в первый вечер принесла с собой ребенка, жила тоже во Фрунзенском районе, недалеко от бульвара Котовского, и они обычно шли вместе до самого центра; Комарова рассказывала Тане о своей работе, жаловалась на вредную свекруху, хвалилась дочкой, вспоминала историю своего замужества. Эти долгие вечерние путешествия – сначала полем, мимо нефтебазы, где крепко пахло пыльным бурьяном и мазутом, потом по темным окраинным улочкам, едва освещенным редкими синими фонарями, – всякий раз еще больше укрепляли в Тане новое для нее ощущение того, что ее судьба уже ничем не выделяется из тысяч и миллионов других судеб…

В этот вечер Комарова встретилась Тане, когда та только подходила к казармам.

– Давай вертайся! – крикнула она еще издали. – Не пускают сегодня наших мужиков!

– Как не пускают? – встревоженно спросила Таня, подойдя ближе и посмотрев на закрытые ворота. – А в чем дело, Зоя?

– А я знаю? – пожала та плечами. – Угнали, что ль, куда-то, вроде на ночные занятия…

Таня растерянно оглянулась.

– Но как же так… И вообще их сегодня не будет?

– Теперь-то уж поздно. Пошли, что ль, чего ж стоять без толку.

– Да нет, как же так, – повторила Таня, – нужно подождать; может быть, что-нибудь узнаем…

– Так тебе и сказали! Ну как хочешь, а я пошла – мне еще за молоком надо, аж на Старый Форштадт. Так ты остаешься?

– Конечно, я пока останусь…

Она осталась и просидела целый час у запертых ворот, все еще надеясь, что удастся узнать что-нибудь или увидеть кого-нибудь из Сережиной роты; но часовой ничего не знал, а из ворот никто не выходил. Около десяти она вернулась домой, совершенно разбитая усталостью и тревогой.

– Ладно, будет тебе! – прикрикнула на нее мать-командирша. – На то и армия, а ты что себе воображала. Мойся живее да садись, суп простынет.

После ужина, едва Таня успела написать несколько строчек ответного письма Дядесаше, объявили воздушную тревогу. Пришлось снова натягивать комбинезон. Сунув в карман фонарик и перекинув через плечо тяжелую противогазовую сумку (по тревоге полагалось