Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Овечкин, выходите! – кричал Ветохин в дверь. – Я приказываю!..

В ответ молчание.

– Я знаю, кто там! Выходите!

– …

– Геращенко, ваша карта бита!

В ответ раздалось громкое пуканье.

– Это кто ещё?..

Опять неприличный звук, но уже в другом исполнении. Личный состав разгружался после сна.

– Значит, протест?

Кто-то выдал низкую ноту.

– Овечкин, я вас узнал, – кричал, улыбаясь, Ветохин, – это ваш бас. Выходите!

Ветохин начал о чём-то шептаться с офицерами.

– Так, – сказал он в дверь, – сейчас я подожгу дымовую шашку, слышите? Как тараканы у меня выбежите.

Опять шёпот, совещание офицеров: сходить в химсклад, принести дымовушку. А надо ли? Надо (это Муравьёв).

Внизу стены, отделявшей сушилку от гладилки, где находился Ветохин, на уровне плинтуса находились плоские оконца, затянутые металлической сеткой. Дембеля подтащили к амбразурам шинели, легли, приготовились. Они бы и рады выйти, но надёжней поиграть в молчанку. Поди докажи потом, кто находился в сушилке.

Принесли дымовушки. Ветохин колебался.

Никто не верил, что он поставит завесу. Но Ветохин поставил. Дымовушка, она лишь в поле – так себе, дымовушка. В тесном помещении – это ад. Чёрный дым, как из сопла ракеты, мгновенно наполнил гладильню и выгнал офицеров. Деды заткнули шинелями амбразуры, намереваясь держаться до последнего. Но где там! Дым проникал неудержимо. Чертыхаясь и кашляя, выбежали в коридор. Офицеров и след простыл. Солдаты стояли на сугробах и, улыбаясь, любовались, как чёрный дым, словно от пожара, тянется из распахнутых дверей к небу…

Бедолага Ветохин наверняка каялся, ведь закоптили всю побелку в казарме.

Всё это было в апреле.

А затем наступил май – дембельский май. Демобелизовывать начали только после Дня Победы. Счастливчики прощались и уезжали на полковом автобусе.

Вскоре прибыли новобранцы, в гражданской одежде, с вещмешками. Ещё пахнущие перегаром, спотыкливые, дикие, с тоской оглядывали окрестные сопки и сакли казарм. Приказом по полку меня назначили старшиной карантина.

13

Не грусти, не долго ждать осталось,

Забелеют пухом тополя,

Мама, мне о доме так мечталось,

Что уж должен воротиться я.

Там, где нет нас, вовсе нету чуда.

Не спеши объездить белый свет.

Я о том пишу тебе отсюда,

Из такого царства, «где нас нет».

Познаём мы поздно или рано

С неизменной горечью утрат,

Отчего так птицы в тёплых странах

О холодном Севере грустят.

Перед тем, как распределят новичков в боевые группы, я должен был выдавить из них память о гражданке, как это делал с нами в Белоруссии Коваленко. Командиром карантина был назначен лейтенант Бойко. Когда он прибыл в роту, я ему не доложился. Он повёл носом. Но смолчал. Может, он парень и хороший, но для дембеля он – шнурок. Пусть тусуется у входа. Он там и топтался, а затем ушёл из казармы.

Явился вечером, когда я ходил перед строем. И опять не подходил к личному составу. Дело в том, что я был пьяный.

Быть может, ребята наслышались об армии жути, и, может быть, судя по их выпученным глазам, я им казался опасным… Сначала я их расслабил, рассказал анекдот (они смеялись больше, чем анекдот стоил). Затем спросил, у кого есть одеколон (в чайной по приказу комполка парфюмерия не водилась). Новобранцы кинулись к сидорам, навалили полкровати замысловатых пузырьков. Я выбрал попрозрачнее – «Тройной». Ушёл в умывалку, разбавил водой в стакане и муть выпил, загрыз сахаром. Жар ударил в голову, а рот связало, будто сжевал полкило незрелого крыжовника. И пошла. И попёрла во мне доброта – азиатская, финно-угорская, та ещё… пропащая. Я начал учить, как проще служить. Говорил, что и я был, как они, зелёный, и вот на пороге – дембель (судя по их глазам, они не верили в свой дембель)… Мне было жаль их, испуганных, угловатых, безликих. Ведь если ковырнуть, то у каждого своя судьба, у каждого есть дома мама. Добрая, нежная мама, как и моя несравненная куколка, ждущая меня у ворот, где два года назад её, плачущую, оставил. И ведь стоял передо мной призыв майский. Майские майских любят. А эти-то вообще ласточки моей свободы. Ребятки пришли, чтобы занять моё место и тем освободить меня.

Я выпил ещё… Да, уж лучше б я остался в этом карантине!..

Бойко, оскорблённый, не подходил. Я видел, он всё крутился у входа, между туалетом и тумбочкой дневального, где был телефон. Недовольный, с заведённой на сторону гузкой. Он так к строю и не подошёл. Исчез.

И когда меня вызывали по селектору к командиру полка, я понял, что Бойко настучал.

Я пьяный…Что делать? Армия – это почти война. Не скажешь, что не явился по причине поноса или замкнувшего слух геморроя. Полковник мог стащить с кровати. А если надо, то и с жены. Таков был Климченко. Светила губа, ну расквасит ещё фейс. За время моей службы в полку не было случая, чтобы солдат напился. Это грандиозное ЧП. Мдя…

Молодцы в хлябающих сапогах с участливым видом протянули мне две жмени пахучей лаврушки, принесённой из столовой. Я запихал всё в рот.

По селектору повторили приказ.

Отплёвывая жёсткие крошки, по бетонным ступеням поднимался к штабу. Ни о чём не думал. Не качало, на ногах держался уверенно. И мимикой, кажется, владел. Развозит, когда пьют часто, играют старые дрожжи, а я был свеж.

Пройдя мимо дежурного офицера, снующих штабистов, прибыл на второй этаж, к высоким дверям приёмной.

Постучал и вошёл.

Пахан сидел за столом в сумеречной глубине просторного кабинета. В первый раз видел его без фуражки. Небольшие залысины, домашний, сидит уютно, пишет, и уши, кажется, не свинячьи.

Я доложил о себе чётко. Сначала хлопнул подошвой о жидкие доски пола! От души! Так, что рядом подпрыгнула вешалка-треножка. Полы в штабе неважные, перекрытия играли. И если б на вешалке висела шляпа или старый винчестер, то они бы сорвались. Дабы лихо стрельнуть ладонью к виску, не сразу снял и головной убор. Это америкосы «к пустой голове» ладонь прикладывают, а у нас делают только «под козырёк». Как лучшие штабисты (мышанская школа!), вскинул и судорожно зафиксировал кончики пальцев у края пилотки. И кратчайшим движением вернул ладонь к бедру, вскинув одновременно грудь.

И лишь потом, будто в церкви, снял головной убор, – тихий, послушный, внимательный.

Климченко гмыкнул, довольный, пригляделся…

– Гм… что у вас там стряслось? –