Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Старшина, привести в исполнение! – кричит Кицан.

– Есть! – И молоденький старшина, из осенних, выскальзывает из строя, держа наготове половинку лезвия.

– Извини, – тянет руки к моему погону.

Говорю «валяй», как положено, а сам думаю: мог же предупредить, ведь знал, раз лезвие приготовил. Это действо перед лицом полка – полная неожиданность. Выходит, меня держали, потому что дожидались письменного ответа из Мышанки.

То ли огрызок лезвия тупой, то ли руки у куска трясутся…

Чтобы спилить сержантские знаки, нужно сделать двенадцать разрезов. А лычки у меня с металлизированными нитями. Прочные и надёжные. Трудом и потом заработанные. Не фигурным катанием на цырлах. Кицан нервничает. Голова его замерла, будто в кивке, – с лёгким тиком в щеке он нетерпеливо глядит: шебаршат, шебаршат старшинские ручки на моих широких плечах. Значит, всё! Значит, еду сегодня домой! Два года я ждал этого дня. Но почему же мне не радостно? Почему на меня неотрывно глядят эти сотни глаз – кто с любопытством, кто с сочувствием, сержант Юрченко даже с испугом?..

Полк распустили. Я ушёл за котельную и сел на край сопки, чтобы не видели. Прощался… Я больше никогда не увижу эти места. Никогда! Что будет здесь через сто, тысячу лет? Вот водонапорная башня, восьмигранная, с островерхой кровлей. Копия знаменитой церкви в Тбилиси. Наверняка развалится. Может, сюда придут археологи, как в древнеримский лагерь в Британии. Найдут выбитые на скале годы нашей службы, имена. С жутким чувством будут стоять у ржавых шахт, зияющих в сопке, откуда исходила смертельная угроза чуждым пределам. А дальше ещё девяносто колчанов. Будто напитанные ядом анчара, ещё торчат оттуда наконечники «осовских» ракет.

Молодые берёзки под склоном шелестят листвой. Недавно, в апреле, они прятали нагие тела за сугробом. Белые, с ярко-рыжими космами. Под солнцем сугроб дымился, как под лупой вата бушлата, расходился тёмными дырами. Я спускался по зернистому снегу. Целовал тугие, как девичьи груди, стволы в поисках берёзового сока. Но откуда молоко у девственниц? Прощайте же и растите!..

Прощайте и вы, бесконечные сопки! Окаменевшие волны улуса Тулуя. Летом здесь удивительно встаёт солнце – вылетает из-за сопки, как поплавок. Здесь жемчужные рассветы. Словно ты в колбе с травным настоем, поднятой к свету. Всё зелёное – и снег, и твоя тень, и воздух над пропастью. Вплоть до Китая, где небо уже песочного цвета, вероятно, от света Жёлтой реки.

Родина… Я честно ей отслужил. Если понадобится, вернусь. Не заржавеет – масляно клацнет затвор.

На плацу аннулировали то, что дала мне трудная Мышанка. Пусть эти лычки уже не нужны, пусть закончена служба, но всё же…

Я войду во двор, большой и счастливый. Сквозь лай собаки, не сразу признавшей (вернее, от радости тявкающей), и визг сестёр отец выронит челюсть: «Ты же сержантом был!..»

Мать оттолкнёт его, бросаясь ко мне с девчоночьей прытью: «Какой ещё сержант! Мой сын приехал!»

При постановке на учёт военком спросит, за что разжаловали? И, не дожидаясь ответа, скажет: «На первых же сборах восстановим. Сержанты нужны».

Но всё же, всё же…

16

Ну и пусть, люби и не люби,

Всё равно останусь сам собою.

Через воды Лены и Оби

К милой Волге ворочусь весною.

В тихий вечер встанет тепловоз.

Только я не брошусь со ступени

В хмель твоих распущенных волос,

Как в угар обещанной сирени.

Потому, что не придёшь встречать,

Потому, что всё напрасно снилось.

Ну и пусть! Мне хватит, чтобы мать

На перроне тихо прослезилась.

Потому, что ждёт лишь только мать,

Без конца волнуясь и тоскуя.

Так зачем кому-то отдавать

Первый жар целебных поцелуев?

Братва уже месяц питалась гражданскими пирожками. Геращенко, Овечкин и я ещё служили. Однако дольше 1 июня держать нас в войсках не имели права. И потому 31 мая Овечкин и я ночным поездом отбыли из Ясной в сторону Карымской. Там и остались ждать Виктора, который дослуживал на старте: разрывать трёхсуточное дежурство по охране и защите рубежей СССР не положено.

Сели в вагоне-кафе с окнами в самую прямо тайгу. На столе – богатырь, с римским щитом на груди, где написано «Питьевой спирт». Ещё рисовая каша и котлеты. Выпили. Грудь обожгло. У Шуры на жёлтых висках заблестела испарина. И только тут поняли, что, наконец, на гражданке! Вышли, прогулялись среди мощных дремучих хвойных стволов. Зашли в посёлок. Среди муравы разбегались омытые дождём, с руслами от ручейков, песочные тропки. У дворов кренились на шестках скворечники и щербатые палисады. Возле лавок лежала шелуха подсолнуха. Всюду гостеприимная бесхозность, немудрёный уклад.

Вот бабка толкает вихляющую коляску. Внутри, вместо дитяти, прошлогодний бородатый картофель.

– Бабуся, помочь?

– Спасибо, я тута…

В последождевой тиши с креном пролетает над головой галка: «Га-а!..»

Из проулка неожиданно вылетает дива в коротком, как туника, ситце. Голые колени разят, как сама нагота чресл.

– Упс…

Какой товар, и где купцов томили!..

В полдень ступаем на дощатый пол привокзального ресторана. Толстая буфетчица, серый парик то ли из взбитого льна, то ли из конского волоса. На макушке гребешком – кружева. Она доброжелательна, крашеный рот сердечком. В помещении душно. Остро пахнет вином, разлитым ещё в пору пьяной зимы, пропитавшим все щели. Вместе с грязью его доедают тараканы, весело бегающие вдоль половиц. Так остро пахнет вином в сельмаге на Волге, когда киснет в мешках владимирская вишня, сданная на продажу оптом. Давит себя собственной тяжестью, сочится сквозь мешковину и течёт по полу.

Заказываем питьё и закуску. Садимся. И проседаем, будто в соломе, – глубоко, по самые уши.

Уже вечереет, когда выходим на крыльцо. Шура резко дует в беломорину – вылетевший табак покрывает блеск его хромочей. Желток солнца накололся на макушки елей, потёк на опушку, образуя зеркальные топи.

Затягиваемся папиросами. Щурясь, отмечаем, что оказались в векторе движения воинского патруля. Они уверенно идут в нашу сторону – шесть человек. Нет, трое – два солдата и прапор. С патрулем мы никогда не имели дел, так как в жизни не видели увольнительных…

На груди прапора рубиновым знаменем мерцает гвардейский значок, величиной с орден…

– Хочешь, эта «Гвардия» будет у тебя на груди? – пьяно бормочет Шура, – и, помнится, уже сидим в ресторане в обнимку с прапором. У него дырка в кителе, как от удара ржавой рапиры. Сломанной вилкой он делает такую же дырку на кителе моём. Вывихивая пьяный глаз, слежу, как