Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Лицо покойного покрывала белая вуаль, – и всматриваясь сквозь кружева, посетители ещё раз вздрагивали: у босса были большие уши, и лежал он, как обокраденный, – без бороды! Без той густой, тёмно-курчавой, которая была основой его имиджа, внушала симпатию и трепет, будто в ней была тайная сила. Бороду эту начисто выбрили, под вуалью виднелся голый подбородок, куцый и бледный, будто стёртый слюнявчиком.

«Господи, это не Лёня! – думали клерки с испугом. – И обувь он носил изящную, небольшого размера».

Отходили от одра с изменившимися лицами, как в теневую завесу, враз забеременев страхом, будто в живот сорвался валун – и утянул лицо, всосал щёки.

Друзей детства и товарищей по техникуму на прощание не пустили, в воротах стояла охрана, которая знала избранных клерков в лицо.

Клерки, все крымские украинцы, земляки босса, выходили ко двору. Спускались по полукружью каменного крыльца, трогали мраморные перила, почему-то холодные, несмотря, что апрельское солнце нещадно слепило. Отводили друг от друга глаза и сторонились.

Оцепенело двигалась к чёрному «Мерседесу» гендиректор холдинга Лидия Светко, в прошлом строгая математичка, завуч районной школы. Несмотря на лёгкую сутулость, обернись она, – привлекала бы внимание детской скульптурой лица и глубинной сексуальностью. Что ставило под сомнение слухи о её легендарной стервозности, скорее допуская вспыльчивость, приобретённую в садистском хаосе подростковой школы.

Неуверенно шагала к «Ягуару» главбух Вероника Небудько, изящно склонила головку в чёрном траурном платке. Кружевной конец перекинут через плечо, лица, как всегда, не разглядеть, в глаза, вероятно, чёрные, не заглянуть. Если приглядеться, она прихрамывала, на самом деле, вместо ступни у неё был протез – ещё в Крыму первый муж из двустволки разнёс ей по ревности лодыжку.

Шли к своим автомобилям, припаркованным у липовой аллеи, и другие начальники. Садились и скоро уезжали.

Директор издательства, а точнее, теперь уже главред Топорков, единственный в холдинге русский начальник, но родом тоже из Украины, из-под Славуты, не имел автомобиля, приехал на такси, ибо ещё в пору своего владычества, будучи вице-президентом компании, считал правильным во всём подражать шефу. И принципиально, как шеф, не водил авто, нарочно потерял права, – расплачиваясь, положил их вместе с бумажником на крышу такси и, уходя, взял лишь бумажник. Он коротко, как шеф, стригся, носил, как шеф, подтяжки, отрастил бороду… с которой, однако, сегодня получился конфуз…

Главред, человек совестливый, подражал шефу не то чтобы из подхалимства, а из восхищения, и по мере своего обогащения, высвечивания столичных перспектив, он, районный учитель физкультуры, ещё недавно державший поросят в украинском захолустье, просто потерял себя!

На службе он внимательно, как Леонид, всматривался в посетителей, разговаривая, выдвигался над столом – и при этом ощущал в широких плечах тепло от трения подкладок сдавившего пиджака, будто это было тепло от ладоней одобрительно ставшего за спиной шефа. Даже речь его стала похожа на говор начальника – бывало по вечерам, после чекушки, разговаривая сам с собой, он наслаждался вещанием шефа из собственного чрева.

Да что там Топорков! В годы расцвета холдинга в босса влюбились все – от хромой главбухши до последнего менеджера. Да и было за что! Природный такт и образованность, внимательные глаза на широком, идеально белом лице с тёмной бородой крепкого здравомыслящего купца XXI века – и любой, обиженный по недомыслию или угодивший впросак, мог без труда попасть к президенту на приём, получить терпеливое разъяснение, помощь, а то и при наличии ума предложение роста по карьерной лестнице. И не раз было слышно, как на вопрос: «А если клиент надует?» – отвечали: «А для этого Леонид Григорьевич есть!»

Говорили уверенно, с нескрываемой гордостью.

В те годы фирма стремительно шла по волнам нового российского предпринимательства. Планктон хорошо зарабатывал, устраивались на работу в потёртой одёжке, через пару месяцев одевались в шик, шеф устраивал дорогие корпоративы, новогодние балы с ломящимися столами на тысячу человек.

Но за пятнадцать лет судно проржавело, стало тонуть и село на мель, а когда проворовавшийся капитан внезапно умер, всех охватила паника.

2

О покойном в день прощания не обмолвились ни словом. Все – потом, потом! Дня через три. Да и то лишь по телефону, – подождав, кто самый дерзкий, кто посмеет первым высказать крамольную догадку. Ах, хорошо бы о крамольнике ради будущих ништяков сообщить вдове, которая стала наследницей всего и вся, но нельзя! Теперь надо держаться вместе, ибо все облапошены скопом, связаны одной паутиной – кроме неоплаченных баснословных зарплат, процентов и непереоформленных под ПМЖ сельскохозяйственных земель, которые им босс подарил и там выросли замки, – все были связаны ещё и непосильными долгами, которые набрали в банках в пользу холдинга на своё имя. И как теперь этот узел распутать? Как заполучить? Как отдать в банк? Как – если все нити паутины ведут к мозгу покойного, а мозг тот закоченел в гробу комком спёкшейся крови?

Вляпались, вляпались! Впору лезть на деревья и давиться в ряд, кто на чём: на колготках, на резинке подтяжек, на кожаном ремне протеза…

Топорков выдержал только два дня. Выпив из чекушки пару стоп, позвонил гендиректору.

– Лида, – глухой голос его, повинуясь закону физики, звучал по телефону, как могильный. Однажды он насмерть перепугал саму супругу шефа – «Что?! Что с ним случилось! – закричала та в трубку, когда он из подземелья, от зарытых кабелей, проскрежетал её имя.

– Лида, тут такое дело, – сказал Топорков. – Говорят, не очень похожий. Тебе не показалось?

Та, будто ждала этого:

– Похож, но, кажется, не он.

– Да?.. – Топорков выдержал благоразумную паузу.

– И уши какие-то не те, – добавила она.

– Какие?

– Большие.

Она лезла впросак – неосторожно, по-девчачьи. На мгновение он представил её детское выражение лица, которое обреталось обычно в тяжких сомнениях, – и увидел её с этим выражением, запрокинутую на столе, с задранной юбкой…

– М-м? А уши у покойных не опухают? Ну, там особенности оргазма, фу ты!.. организма, последствия болезни. Или химическая реакция какая?

– Не знаю, – ответила та и вдруг замолкла. Кажется, опомнилась – и теперь Топорков представил другое лицо – замкнутое, смятое неуютом, когда она врала ему про зарплату, чтобы побольше выкроить себе, а он нудно мялся в её приёмной.

Раскрутить на полную откровенность не получалось. Хотя она сказала уже достаточно. Он сам перешёл в наступление.

– Я думаю, зачем они бороду сбрили?

– Нина сказала: нечаянно.

Нина Григорьевна – родная сестра покойного и подруга Лиды, с которой работала в одной школе. Став помощницей президента, она способствовала продвижению подруги по служебной лестнице и понижению Топоркова – за его язык и вражду с её мужем, Юрием Павловичем, человеком с женским