Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

целлюлит, варикоз и эти ужасно короткие ноги! – особенно, когда та, зевая с утра, шлёпала босиком по европаркету. Волосы расчёсывала редко, те секлись и населяли, как вши, плечи её верхней одежды. К тому же она попивала, правда, запои в Москве случались реже и пресекались нещадно силами семейного клана, но об этом никто не знал, даже друг Лёня.

В конце концов, начался бракоразводный процесс. Квартиру разменяли на две однушки. Зоя продала свою, уехала в Кривой Рог, купила жильё себе и сыну, которое там было намного дешевле. Вадим на то время был женат. На девушке из Новосибирска, Марии Чёрной. Она тоже работала в Москве. Оба спортсмены, занимались единоборствами и спортивной стрельбой, они и познакомились в спортивном зале.

Топорков, чтоб держать сына при себе, отдал им на участке недостроенную кирпичную баню, размером, как соседние коттеджи. Сын залил отмостку, привёз материал, начал обустраивать комнаты. Но тут пошёл слух, что участки с коттеджами заложены в банке и нет шансов выкупить. Вадим работу бросил, уехал с женой в Кривой Рог. Но и там жизнь не удалась – начался в Киеве майдан. Мария, дочь гвардии полковника ракетных войск Аркадия Чёрного, не могла выдержать фашистский хаос, творящийся там, и однажды увидев в окно, как люди в балаклавах били студента бейсбольными битами – с треском, будто кололи двора, побледнела, сжала челюсти и стала собирать вещи. Разжала зубы только в вагоне, когда поезд выехал за пределы города. Она уехала к родителям в Новосибирск. Вадим остался при матери в Кривом Роге.

Топорков стал жить бобылём, домой после работы возвращался пешком, брал в магазине чекушку водки. Ближе к ночи, как арбузы в сумках, привозила свои груди Дашка.

5

Топорков знал, что в столицу вернулся Юрка Тептера, который года три назад сбежал к себе в Полтавщину с крупной суммой денег. Топорков видел его у ворот в день прощания с телом, Тептеру к телу шефа не пустили охранники.

Они обменялись тогда номерами телефонов.

Топорков позвонил.

– Да Ольга его убила! – кричал Тептера в трубку.

– Каким макаром?

– Отравила! Да мало ли!

– Кажется, она его любила.

– Ну да! И потому завидовала, ревновала, она же старше его на пять лет, шалава!

Тептера говорил на русском, но с таким сочным украинским акцентом, что закрой глаза, и ощутишь себя в белом хуторе среди мазанок.

– Это я их познакомил, – вставил Топорков.

– Ну молодец. Она же омоскалилась, всю жизнь в Москве, может, он и не стал бы таким. Ей всё было мало!

– Я помню, он напился и рыдал: если бы не она, я бы спился под забором.

– Ага! Мамочка! Однажды табуреткой в него запустила, так что вылетел стеклопакет. Железной табуреткой! Хорошо, что Лёха нагнулся. – По старой юношеской привычке Тептера звал друга «Лёха».

– Я знаю об этом. Он рассказывал.

– Короче, тут не чисто.

– Думаешь, живой?

– Нет, укокошили. Жена и дочь-наркоманка.

– Слушай, насчёт Юльки, это правда?

– Да. Мне сама Нина рассказывала. Юлька спуталась с каким-то художником. Ему тридцать семь, неформал. С бородой и лохмами, ходит босиком. Лёня ей ещё в детстве отписал шикарную квартиру в центре. Вот она и привела его туда, наркоманят, устроили садом. Соседи на шум жалуются.

– Сколько ей сейчас? Семнадцать?

– Восемнадцать.

– Странно, что Лёня его не убрал.

– А Юлька сразу предупредила: «Если с Эдиком что случится, я вскрою себе вены». Её иногда лечат. Лёня выписал из Украины тётку, поселил там – смотреть за ней. Типа няньки, чтоб в экстазе не натворили делов.

– Если подумать, устал он, – признался Топорков.

– Да, может, и сам себя. Понял, что не выкарабкаться, что жизнь не удалась и наследница – тварь. А может, и вправду сердце не выдержало, столько людей кинуть, столько долгов! Это ведь и на собственное сердце гиря. Что бы про него не говорили, совесть у него была. Совесть не теряют, она не привинчивается.

– Ты утверждаешь: мёртв, а сам тела не видел. Подозрительно, что тебя и школьных друзей не пустили. Вы бы сразу узнали, он – не он, помня его детскую скульптуру-то. Мы-то не знаем, на какой остов наложена глина.

– Да, не пустили. Мы же быдло. Гадина Ольга! Я с ним в Норильске голодал!

6

Тептера был конкурентом по дружбе с боссом. Сошёлся с ним ещё юнцом, в политехническом техникуме, а потом работал на Севере по распределению – дозиметристом на атомной станции.

Топорков же был студенческим товарищем по типографскому институту в Москве, а после стал очевидцем и помощником в его предпринимательских начинаниях. Тогда мало кто верил в его успех.

Лёня, женившись на московской аспирантке Ольге, имевшей прописку в общежитии, поселился у неё и параллельно с заочным обучением начинал свой рукописный бизнес.

Завёл папки с адресами московских предприятий и за определённую плату вписывал туда в нижнюю строку очередные, менее мощные заводы с их номенклатурой. После демократической разрухи, когда многие предприятия умерли, а выжившие не знали, где взять сырьё и куда сбыть готовую продукцию, такой рукописный журнал оказался кстати.

Лёня звонил на заводы от имени директора рекламного агентства, склонял к сотрудничеству, говорил, что сейчас для подписания договора приедет менеджер, ловил такси и ехал сам. Дело пошло, вскоре он арендовал «шестёрку» с водителем-пенсионером, пригласил на работу сокурсниц, снял на одном из предприятий помещение, бывшую редакторскую заводской газеты «Металлист».

Подмосковье строилось, возводились на ворованные средства особняки для себя и для продажи, реклама в журнал, теперь уже печатный, валила рекой – в рублях, долларах, строительным материалом, рабочей силой, и всё это помимо налогов, по чёрным бумагам. Через пять лет Лёня стал миллионером, начал строить замок в Подмосковье, а ещё через пять – в Бельгии.

Ещё тогда, в старших курсах института, Топорков отметил ум белолицего парня и не рвал с ним связи. Сам пробовал заняться на Украине предпринимательством. Взял в аренду старую общественную баню, обшил изнутри вагонкой, повесил на окна решётку, на стены присланные Лёней картинки голых женщин.

Местные хлопцы заходили, подолгу любовались телесами, курили, но мыться предпочитали дома. И тогда Топорков поехал в Москву – с вагоном унитазов и штабелями картонных подшивок для рукодельного журнала друга.

Приезд отмечали втроём, Лёня, Топорков и двоюродный брат Лёни, Николай Николаевич, плешивый и толстый добряк. Обнимались, тянули в съёмной квартире в Мытищах до рассвета одну и ту же песню: «По тундре, по железной дороге, где мчится поезд Воркута – Ленинград…» Плакали, пили и снова пели, доводя до кипения строгую, ценящую интеллектуальную тишину супругу Лёни.

Как давно всё