Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

это было! У тучного Николая Николаевича шалило сердце. Три года назад он решился на операцию. Накануне приехал в фирму в новом костюме, гладко выбритый. Стоял у окна, весь освещённый солнцем, щёки и плешь блестели, как намасленные оладьи. Подошёл Топорков, обменялись пошлятиной, в такой день соблюдая известное табу.

– Ну, ни пуха тебе, ни пера, пузырь, – пожал руку и пошёл в свой офис Топорков.

– И тебе, чёрт небритый, – сказал вслед Николай Николаевич.

И через несколько часов на операционном столе Николая Николаевича не стало. Ему даже не делали операцию. Сердце не выдержало анестезии.

Глупо погиб хороший человек. Хоронили его февральским вечером, ибо долго отпевали, медный звон от сельской церкви летел по небу с синими тучами. Лёня с женой под руку шагал за гробом, чуть впереди везли в коляске неутешную старушку. Тяжёлый, резной гроб опустили в могилу, забросали мёрзлой землёй, поставили крест с большим портретом под стеклом и вырезанным по дереву именем, трогательным, как эпитафия:

Николай Николаевич Ласточко

А потом и Лёню, следовавшего за гробом, положили рядом.

7

Иногда Топорков напивался и плакал. На работу ходил автоматически. А что ещё делать? Зарплату не получить, коттедж не вернуть. Потеряла замок даже родная сестрёнка шефа, Нина Григорьевна, Лёня рассчитывал его выкупить, но не удалось.

Нина Григорьевна смирилась с этим, и с её стороны не было упрёка в сторону брата, она его обожала, и он, чувствуя это, закрывал глаза на её деяния. А деяния все карательные: штрафы, вычеты, задержка зарплат. Она добилась, что Топоркова сняли с должности директора информационного центра. Этим она убила несколько зайцев: лишила его финансовой самостоятельности (тогда был хозрасчёт), высокой зарплаты и процентов за рекламу, идущую от изданий, отомстила и за оскорбление мужа, а главное, убрала своего конкурента. Ибо Топорков, человек обычно осторожный, однажды на корпоративе ляпнул одному директору, что может занять место президента компании.

Дело было так. Года три назад Лёня улетел с семьёй отдыхать на Мальдивы. А на другой день в популярной столичной газете появилось сообщение, что президент рекламной компании Леонид Сокол убит на улице такой-то. Топорков опешил. Но как? Шеф ещё вчера улетел так далеко, что не только пуля, снаряд не достанет. Ещё он знал, что в этой газете Лёня заказывал статьи против своих врагов. На всякий случай позвонил. «Слухи о моей смерти, – ответил, смеясь, Лёня с берега океана, – ну ты сам знаешь…»

Когда Лёня вернулся, пригласил друзей на мальчишник в бассейн. Они лежали на топчанах рядом, руки за голову, на Лёне сидела верхом негритянка, на Топоркове – китаянка.

– Слушай, у тебя много врагов, если с тобой что-то случится, что станется с фирмой, кто возглавит?

Лёня смёл рукой негритянку, сел и, строго глянув в глаза Топоркову, сказал:

– Ты на моё место сядешь.

Это было сказано больше, чем сильно.

И вот на корпоративе во хмелю Топорков выдал это по секрету сослуживцу. Весть мгновенно разлетелась по холдингу, уже на другой день Топорков видел, как все замирали в офисах, когда он входил. Он почувствовал себя владыкой. Начал предпринимать непопулярные меры в своём подразделении, вмешивался в дела других, негодовал при Лёне, отмечая тупость и лень тамошнего начальства.

– Захожу к ним офис, а они все спят. Сидят, как йоги. Провожу рукой перед лицом – ноль реакции.

Лёня улыбался.

Топорков считал, что вправе так говорить, ибо пёкся, да и здоровья немало положил для развития фирмы. Но это было открытым стукачеством. В итоге Топорков нажил немало врагов, которые тоже имели язык, ум и допускались к телу.

Нина же Григорьевна, узнав о признании брата, в ужасе воскликнула:

– А мы – кто?!

С этой минуты началось падение Топоркова. Она взяла себя в руки, подключила против Топоркова заинтересованных людей, стала копать под него.

Топорков жаловался на неё.

– Нина, будь к Топоркову лояльней, – уговаривал брат сестрёнку.

– Ах, он ещё жалуется! – негодовала она. И придумывала новую месть.

Нину Григорьевну в холдинге боялись больше, чем президента, президент сидел высоко, его редко видели и дела у него были поважней, чем интриги в холдинге. А располневшая Нина Григорьевна, с жировым горбом на спине, шастала по этажам, увольняла, штрафовала.

А ведь эта Нина могла стать женой Топоркова. Их знакомили в пору студенчества, и когда Топорков, совершенно не имея представления о её внешности, пришёл на рандеву, это было в подземном переходе на Пушкино, увидел вместо девушки самого Лёню – в платье, с голыми ногами, высокой грудью и глазами, готовыми отдаться! Топорков испугался! Такое же широкое лицо, тёмно-зелёные луковичные очи, высокий мужской лоб, а ещё бьющая через край половая зрелость. Девушка ничего не понимала, что вызвало ещё большее отвращение, органический страх гомосексуализма. Господи, он с Лёней будет спать!

– Ниночка, здравствуй! Я тебя сразу узнал. Вы с Лёней, как две капли воды! – сказал он, держась за сердце. – Как жаль, что я сегодня не могу. Передай Лёне, что у меня был сегодня сердечный приступ. Я еду к врачу.

Девушка смотрела на него сочувственно и тихо кивала, а потом они поехали в разные стороны, Топорков – в общагу, а она, ничего не понимая, – в ресторан, где уже потирал руки над сервированным столом пятикурсник Лёня, готовый всё оплатить, всё сделать для счастья любимой сестрёнки.

На другой день в институте Лёня не подал даже виду и был, как прежде, любезен с Топорковым.

Нина вышла замуж за электрика Юру с Дальнего Востока, высокого брюнета с женским голосом, которого нашла через службу знакомств. Юре поручили отдел снабжения, он ставил важные проценты вознаграждения на бартерных сделках менеджеров, отчего зависел заработок, и перед ним трепетали. Каждую подпись он сопровождал сакраментальной фразой, призывающей к заботе о доходах холдинга. На правах родственника он вмешивался в дела других отделов, делал замечания, требовал наказания. А когда Лёня издал приказ о штрафах за курение в холдинге, Юрий Павлович начал ходить по этажам с блокнотом, вылавливал нарушителей на лестничных маршах и чердаках, врывался в женский туалет и аккуратно переписывал фамилии виновато потупившихся девиц, которых потом нещадно штрафовали.

Он сделал на голове ирокез, рыжий, высокий, как на спартанском шлеме, и ходил, как военачальник. Однажды приметил Топоркова, пускавшего на лестничном марше сигаретный дымок. Топорков стоял спиной к нему, бросил сигарету в урну и пошёл вниз. «Мужчина, стойте!» – крикнул Юрий Палыч голосом женщины. – Я вам сказал, мужчина!» Ирокез нарочно не называл имени, мол, чин ему не помеха. «Пошёл на …» – сказал Топорков негромко, но так, чтобы тот услышал.

8

«А