Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Всё, больше нет холдинга, которому Топорков посвятил двадцать лет!

Нет и квартиры в центре Москвы, дворца в замкадье, грудастой, пахнущей как сыр Дашки. Всё пошло прахом! И зачем напрягался? Мучил себя, людей? Урезал зарплату, увольнял? Даже тех, к кому благоволил Лёня, из ревности загружал непосильными задачами, чтоб те провалились, а потом огорчался по этому поводу при президенте. Может, Лёня прозрел в нём интригана, может, поэтому не особо препятствовал наездам Нины Григорьевны, так и обрушившей его карьеру?

Ведь опять вернулся к себе, глядишь на стоптанные ботинки и думаешь, куда податься? Опять в Украину, заводить гусей? Нет! И лень, и отвык, и на душе брезгливо, и поймут ли на родине? Было время, шагал гостем по родной Славуте, пылил «дорогие штиблеты, а сзади слышался завистливый шёпот: «директор! В Москве!»

В знатном ресторане «Яръ», где гремел Шаляпин, кутили Пушкин, князья и члены царской фамилии, кого обхаживали шумной толпой цыгане, Лёня закатил ему такое сорокалетие! И те же цыгане, цветистой толпой сошедшие со сцены – из прошлых столетий, такие же яркие, с гитарами, бубнами и сверкающими подносами, все, человек сорок, пошли, развеваясь материями и кудрями, к испуганному Топоркову, сидевшему за корпоративным столом в чине вице-президента среди двадцати завистливых директоров. Подали бокал на золотом подносе, затем вывели за ручку и начали петь и плясать вокруг, то и дело повторяя имя «наш Миша дорогой!», довольные и счастливые, потому что Лёня щедро им заплатил.

И так подходили четыре раза. На четвёртый Топорков не выдержал, сжал зубы, так что на щеках обозначились рубцы, будто судьба стянула ему удила, и бросился в пляс. жизнь удалась! Жизнь прекрасна! И стуча ладонями по груди, по полу, по голове, Топорков в неистовстве вскрикивал: «ах, …! ах, …!» Рот его оскалился, зрачки закатились внутрь, а в вывороченных белках отражались горящие люстры.

Да, сначала было приятно, столица с нежностью взяла в рот, втянула всего, а потом разжевала и выплюнула. И лежишь теперь на обочине, шевелясь, как червь, ищешь правды, которую сам попирал. Весь опять бедный и честный.

Казалось, жизнь кончена, иногда он плакал.

И сегодня мерил шагами пол в своей однушке. Голый, в длиннополом махровом халате, пояс вылез и сместился, волокся концом по полу. Этот халат подарила Дашка. Дашка? А была ли она вообще? Он и лицо её забыл, не мог чётко представить. Не ушла, не бросила, растаяла, как Снегурочка, будто её и не существовало, не существовал и номер телефона. Он набирал его с месяц. А потом пришло понимание. Да, такое расставание легче. Дни проходят, движутся не без трения, и этот натфиль затирает в мозгу, затирает…

Топорков подошёл к столу, налил и выпил. Сегодня он был нездоров, в голове с утра звенело, тянуло в сердце.

Эх, было время – ясным молодцем бегал вдоль зимней реки, шёл к проруби, обливался зелёной водицей. Глядел на солнце – в чреслах мясно зудело. Преподавал бы сейчас пацанёнкам борьбу, жил в своём доме! Как бездарно, по дешёвке отрезал он родительскую усадьбу, отчинку-родинку, что теперь ни за какие деньги уже не пришить! «Люди, – кричал душой Топорков, – никогда, никогда не предавайте родительский дом! Потеряетесь…»

Наступил на пояс халата, шагнул – пояс стянулся, согнул, дёрнул в сторону – и Топорков, теряя тапки, полетел за торшер, больно ударился головой о стену. Благо, в полёте увернул лицо – ободрал лишь кожу на виске. И лёжа в углу, как забытая ветошь, ощутил комичность, гнусность своего положения, будто это был указ сверху: не лезь, не твоё, не достоин ты мыслить о родине, твоё место у плинтуса, мразь.

Поднимаясь, понял, что пьян. Не снимая халата пошёл, лёг на диван, вертелся, не в силах забыться, а потом поднялся и поехал на сельское кладбище.

Он быстро разрыл могилу.

Гроб был открыт, нечаянно загрёб штыком лопаты чей-то живот.

– Ты что? – крякнули снизу.

В темноте Топорков не различал лица, только сумеречное пятно. Голос вроде знакомый.

– Ты кто? – щурясь, будто на сильном ветру, спросил Топорков.

– Николай Николаевич, «кто»!

– Николай Николаевич? Погоди. Ты ведь справа…

– Тут всё наоборот.

– Как это?

– Ирреальный мир. Как тебе объяснить… Подреза́л когда-нибудь волосы на затылке? Перед трюмо? С помощью второго зеркала? Заводишь ножницы, хочешь отрезать волосок справа, а рука идёт влево.

– А-а! Выходит, ты – Николай Николаевич?

– Так я ж и говорю.

– Надо ж… Прими моё уважение. А Лёня, получается, справа лежит?

– Лёня? Нет его тут.

– Как нет? А кто ж тут похоронен?

– Бомж.

– Бомж? – удивился Топорков.

– Да. Растопырил башмаки, клоун. – Николай Николаевич поморщился. – Воняет…

– Так он же этот… как не вонять?

– Ну и что – что труп? Я же не воняю. Вон понюхай, не воняю?

– Нет, кажется. Даже духами пахнешь, Николай Николаевич. Табачными.

– «Шанель».

– А где бомжа нашли? Убили кого?

– За тыщу в морге купили. Фу, – опять поморщился Николай Николаевич, – лежать мне тут вечность.

– А ты выйди наверх, ведь ты вроде живой.

– Э-э… – протянул Николай Николаевич. – Гири не пускают.

– Какие ещё гири?

– Вон там, за берёзой старик лежал. Богатый. Гири ему отвинтили, и он ушёл.

– Как это?

– Индульгенция. Откупился от грехов.

– А ты?

– Нет, не могу. Лёня и мне зарплату не давал. А этого старика я каждое утро вижу. Ходит по обочине, кожаная папка под мышкой, в страховую контору устроился. По дачам ходит.

– Погоди, – спохватился Топорков, – старик туда, я – сюда. Всё наоборот. А я не умер, случаем?

– Нет ещё, – сказал Николай Николаевич и, не торопясь, начал прибирать за одёжку Топоркова.

– П-пусти!

Николай Николаевич добрым человеком и при жизни слыл, не особо держал. Топорков вырвался, хватая ртом воздух, в ужасе замотал головой.

– Ф-фу-у!

13

Сердце ломило, было трудно дышать.

– Надо ж. Допился…

Топорков сел на диване, схватился рукой за чуб, с силой потянул его книзу, медленно пробирала тревога. Вот она, наследственность. За примерами далеко ходить не надо. Его одноклассница, отличница и красавица, натерпевшаяся от пьянок отца, когда-то брезгливо фыркала на пивные шалости ребят, а к тридцати пяти годам сама начала пить запоями. Родная жена Зоя, недавно звонили из Кривого Рога, тоже зачастила, – а ведь и у ней отец алкоголик, умер от рака желудка, одичав и выпив, миру на зло, банку бензина. Родители самого Топоркова погребли себя заживо, мать сгорела от некачественного алкоголя, а пьяный отец ещё в пору детства Топоркова изжарился при пожаре в строительном вагончике.

Сильно сдавило грудину. Стало дёргать под ребром.

Топорков опустился