Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

кулебякой. Артель знала, что Топорков убил и его должны взять, но не обращали внимания, потому что Зоя, матка этого улья, тоже убила – ребёночка, ребёночек тот был от Топоркова, но он и не знал, когда она забеременела, когда носила – и вот он, убитый ребёночек: ему показали кнопку на граните, в виде шляпки гвоздя, надавили, щёлкнуло – здесь его захоронение. Зоя принесла эту жертву ради того, что здесь считалось великой тайной, её безмерно уважали. Красивая, сильно помолодевшая, в шапочке из кольчуги, она сидела в кресле в окружении девиц, одну девицу он хотел взять себе, но ему сказали, что это его дочь, которая вовсе не умерла тогда в годовалом возрасте от отёка лёгких… А убил Топорков мегрела, обидчика сестры, подстерёг у железнодорожного вокзала, когда тот шёл по тротуару, и выпуклый живот его отразился в перекрестье на иллюминаторах стиральных машин, что работали на мосту, якобы изображая рекламу, взрыв чудовищной силы превратил мегрела в пыль, операция получилась блестящей, никто ничего не подозревал, но Топоркова как-то вычислил дядя убитого, тощий старик, со спичечными ножками и ссохшейся головой, как у Окуджавы, старик знал и мог доказать, у него была какая-то смс-ка Топоркова, распечатанная на бумаге, они ходили вместе, жгли костёр в подвале, грели в квадратном ржавом ведре грузинское вино, потому что было очень холодно, но выпить, согреться, как всегда, Топорков не успевал – в последнюю минуту приходили тучные женщины и начинали стучать швабрами, напуская ещё больший холод из распахнутых ставней.

Очнувшись, глядя на санитарок, Топорков ещё верил, что убил. Он лежал голый, с катетером, с мурашками по телу, больных не накрывали – из пор прозрачными дымами клубился сивушный яд. Туго к кровати его прижимали верёвки – те тяжкие вериги из топоров и клиньев… Он мог лишь вертеть головой и смотреть в сторону. Через кровать лежал кто-то, лица не видно, маленькие руки у груди наматывают и разматывают грязный бинтик, указательный палец вверх, и ручка эта напоминает голову змеи. Это вызывало отвращение, но он не мог оторвать взгляда. Затем к человеку с бинтиком подошли люди в белых халатах, помогли подняться и повели, и Топорков увидел голые, сморщенные ягодицы, тёмные волосы, упавшие на худое плечо, – это была женщина, она пришла в себя, из бокса её проводили в другую палату.

Вскоре перевели и Топоркова, оказывается, он спал трое суток.

– Здравствуйте! – сказал врач, улыбаясь. – Больше могилы не раскапываем?

Смеясь, Топорков протянул по-ребячьи:

– Не-а! (Откуда он знает?)

– Ваше ФИО, год рождения и т. д.? – спросил врач.

Топорков ответил безошибочно. Врач кивнул, и больного развязали. Он сел на топчане, обнаружил себя в подгузниках, тут в боксе все были, как первобытные, – в повязках, только марлевых, лежали беспамятные: кто-то с проклятьями искал томагавк, кто-то яростно требовал бронебойных снарядов.

Топорков, босой, держась за кровати, осторожно перебрался в коридор, начал ходить, пошёл в туалет, хотел помочиться, но с резью вышла только капля крови, мутная сукровица.

Врач сказал, что в мочевой пузырь упал из почек камень.

– У меня сроду не было камней, – удивился Топорков.

– Хорошо попили! Встряхнули организм – и всё, что дремало, повылазило. Хорошо, что так…

Врач, человек здоровый, энергичный, казалось, не особо вникал в разговоры с пациентами, и выполнял свою работу, как автомат.

– Кого вы хотели раскопать? – спросил он в другой раз, столкнувшись с Топорковым в дверях палаты.

– Я? – запнулся Топорков.

Врач позвал его рукой, вошёл в первую попавшуюся открытую дверь, – в медсестринскую, сел за стол, сложив ладони:

– Ну?..

Как бы то ни было, надо было отвечать, пусть даже в таком виде, пусть здесь (он стоял голый):

– Я так бредил?

– Все трое суток.

– Один человек, мой начальник… – Топорков понимал: сказать в двух словах, без предыстории, получится смешно, и промямлил: – Он имитировал смерть.

– Вот как? – засмеялся врач, встал и пошёл, забыв об услышанном.

19

Топорков лежал в наркологии уже две недели. О нём будто забыли.

Здание отделения – брусовой дом, с дощатым скрипучим полом, на первом этаже – алкоголики, на втором – кабинет врача, процедурные и бокс для наркоманов. Из палаты Топорков видел, как под окно наркоманов подходили красивые, дорого одетые девушки, очень молодые, наверное, школьницы. Пачкая изящные сапожки, влезали на глиняный бугор и, задрав головы, что-то сообщали с озабоченными лицами. Сверху летел гортанный сленг, повеления охрипших юнцов – ломки, топчанные муки давали право на брутальность, и девушки согласно кивали, готовые на всё.

Раскрытое окно курилки выходило в заброшенный сад, поросший бурьяном, уголок дикий, и к окну часто подходили, стояли долго, глядя на косую изгородь, скворечни на берёзах, оборванные верёвки от качелей. Каждый думал о своём. Топорков – о пиковой даме и казённом доме.

В заведении хорошо кормили, ухаживали, и всё это бесплатно. Один старичок-одуванчик лежал тут уже второй месяц, родственники его не забирали. По утрам к нему входили санитарки, задирали тощие ножки кверху, мыли обгаженные ягодицы (он недовольно бормотал), меняли постель, привязывали накрепко, дабы не бродил, квёлышок, не ушиб головёнку.

Сначала дед просил соседей развязать его – делал хитрую мордочку и нудил, его посылали куда подальше. Тогда он принимался сам – костяшками щипал верёвки. Склизкий, как глист, вынимал плечо, и глядь – к обеду уже стоял раком, кряхтя над последним узлом. Покидал кровать, не преминув в натужном труде чистую постель опять обгадить, хотя почти ничего не ел.

Без трусов, в нательной рубахе до колен, к двери шагал тощими ножками, по стеночке выходил в коридор, бормотал, путешествовал…

Санитарки с оханьем его вылавливали, бранили, возвращали, оборачивали опять в стиранное – и чистого, белого, как куколка, уже не ругали, пеняли ласково, как родному дедушке.

Топорков допустил оплошность, ему делали ежедневно капельницы, разные инъекции, этого он избежать не мог, а вот все таблетки, штук по пять три раза в день, он выбрасывал, так как не считал себя алкоголиком, и ему стало очень плохо. Оказывается, среди таблеток был панкреатин, а у него как раз сдала поджелудочная – мучительное состояние после еды, когда режет под ребром и давит в грудине, будто это сердечный приступ (вероятно, и дома, когда наелся нитроглицерина, у него начинался приступ панкреатита, а он-то грешил на сердце).

Начались мучительные ночи, старшая медсестра не знала, в чём причина. Он стучался к ней, просил сделать обезболивающее, снотворное, и ещё от тошноты. Среди ночи она куда-то звонила, спрашивала совета по поводу его сердца. Ей было около сорока, лицо красивое, таз высокий, под халатом,