Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

под бежевыми брюками, угадывались длинные, стройные ноги. Как-то на рассвете Топоркову стало плохо, он мучился, лежал ничком, а когда поднял от подушки голову, увидел тёмные внимательные глаза – она стояла перед ним, сверху доверительно кивнула: ну что?

Глядя иногда на её наморщенный во время принятия решения лоб, когда нижняя часть лица нелепо отекала, становилась ребячьей – с расслабленными щеками и разомкнувшимся ртом, он невольно оценивал её красоту – эта красота сулила заботу, помощь – и думал, между тем, вот кому-то повезло, такая чудная жена.

Потом у него заболела спина, позвоночник, всплыл старый остеохондроз, который он заработал ещё в молодости, балуясь со штангой. Болезнь обострилась во время холодных ночей, одеяла тут ещё советские, стёршиеся до прозрачности, сквозь них шёл холод, стягивал когтями больную кость. Топорков начал прихрамывать. Ему сделали блокаду, но не помогло, стало даже хуже, он начал одну ногу приволакивать.

Топорков чувствовал, что здесь умрёт.

Заговаривал в палате о выписке. Пациенты отвечали, что его должен кто-то забрать, просто одного тут не отпускают.

То же самое сказал врач:

– Я выпущу вас, а вы что-нибудь натворите? Пойдёте могилу раскапывать. Что, у вас вообще нет родственников?

– Есть. На Украине.

– Помните хоть один адрес?

– Нет. Они недавно квартиру купили.

– Ну хотя бы телефоны?

Топорков не помнил ничего, все номера смешались, он даже свой забыл, и кажется, помнил только один номер… сейчас, сейчас… четыре восьмёрки в конце. А первые цифры ведь – как у всех на мегафоне.

Это был телефон Тептеры. Врач вписал номер в историю болезни.

20

Когда Тептера в очередной раз приехал в Москву и вставил в телефон местную симку, поступил звонок.

– Алё?

– Юра! Юра! – послышалось в трубке. – Наконец-то! Приехал?

– Кто это?

– Это я, я! Мишка Топорков! Я не могу долго. Повариха дала телефон, это под запретом. Я в психушке, Юра!

– Чё-о?

– В психушке. Уже месяц. Сначала был в наркологии. Теперь здесь. Приезжай, Яхрома, психиатрический диспансер. Найдёшь?

– Яхрома? Дмитровский район?

– Да.

– Ладно.

– Спасибо, Юра!

Когда Тептера вошёл в палату, и ему вызвали Топоркова, он его не узнал. Кто-то чужой, очень худой, с белой головой, ослепительно белой, двигался к нему на костылях, широко и дурашливо улыбаясь.

Тептера даже растерялся, у него застонало под ложечкой. И было ужасней не то, что Топорков не понимает, во что он превратился, а то – что если понимает, то не осознаёт до какой степени. Когда-то мускулистый спортсмен, стройный тренер, борец… Теперь шея и руки тощие, как у подростка, лицо серое, поредел, побелел волос, но самое ужасное – эта его дурашливая улыбка, такую улыбку он где-то видел. То ли у обречённого, то ли у какого юродивого, где-то когда-то – у приготовленной петли или кострового столба, эти ясные, не видящие коршунов над головой глаза…

А ещё два костыля.

– Зачем у тебя костыли, что с ногой?..

В ответ Топорков нервно осклабил часть лица.

Они сели с краю длинного обеденного стола, возле раздачки, тут находились и другие посетители.

Топорков потрепал руку Тептеры, лежащую на столе:

– Спасибо!

– Как ты вообще сюда попал? – спросил Тептера.

Тут лоб Топоркова прорезала глубокая морщина, щёки подтянулись.

– А разве трудно? – протянул он, глядя в стол. – Я лежал в наркологии, приехала бригада, осмотрела меня, абсолютно психически здорового человека, – слова Топорков несколько тянул, действовали затормаживающие лекарства, и говорил, как по написанному, вероятно, у него был продуманный текст, который он хотел поместить в письменную жалобу, – психиатр сказал: «Я не могу ошибиться». Госпитализировал без моего согласия. Увезли в приёмный покой, сюда. Комиссия видела, что я абсолютно психически здоров, направила заключение в суд. На принудительную госпитализацию. На суде дали подписать бумагу о добровольном лечении, я, конечно, отказался. Но суд удовлетворил психиатров. В итоге меня, абсолютно психически здорового человека, положили на принудительное лечение.

– Мда-а, – протянул Тептера.

Он привёз палку копчёной колбасы и блок сигарет, начал вытаскивать из сумки. Блок Топорков быстро разломал, взял только одну пачку, воровато сунул её в карман грязного халата, остальное запихнул обратно в сумку.

– Убери, убери!

– Зачем? – удивился Тептера.

– Так надо. Мне пачки хватит.

– Настя! – крикнул вдруг проходящей кухарке. – Вот! – и сунул ей в большой карман халата колбасу. Так, что никто не заметил, – быстро, воровски.

Она улыбнулась, полная, щекастая, с приятным лицом.

– Ты мне, Настя, на обед кусочек отрезай! – крикнул Топорков гундяво, когда она вошла в кухню, – теперь уже так, чтобы все слышали.

Настя, опираясь корпусом и помешивая что-то в большой кастрюле, опять заулыбалась.

Дверь из палаты часто открывалась, входили и выходили санитарки, медленные больные в пижамах. Стояли у раскрытых створ без дела. В глубине палаты один больной, что сидел на кровати, заметив Тептеру, уставился на него и не отводил взгляда, его сосед, старик, с наслаждением облизывал тарелку, а рядом крупный малый, с неровно обритой головой, будто её местами помазали жидким гудроном, с наглой улыбкой глядел в глубь палаты. На кухню, из без того пропахшую варёным квашеньем, шёл из палаты тяжёлый дух немытых тел, дух задышанного нездоровым, интоксифицированным нутром больных пространства.

Тептера отвернулся.

– Ну как ты вообще? – спросил у Топоркова.

– Меня тут колят чем-то. Я не выдержу, – сказал Топорков. – Скоро вторая нога отнимется. Чувствую… Курить не дают. Когда иду в туалет, толкают или ногой костыль подсекают. Это, чтобы я упал и ударился головой о кафель.

– Кто? – удивился Тептера.

– Есть тут одни.

И по взгляду Топоркова, безысходному, тусклому, Тептера понял, что здесь существует другой мир, сложные отношения, о которых счастливые люди и не догадываются.

– А ты возьми и врежь костылём по рогам! – искренне возмутился Тептера.

– Меня убьют потом. Тут у них шайка. Они в тюрьме сидели. Уголовники, чего хотят, то и делают. Одного ночью били об унитаз головой. Парнишку одного втихоря насилуют.

– А пожаловаться?

– Хуже будет. И ты не вздумай к врачу идти.

Помолчали.

– Да, – вспомнил Тептера, решив изменить тему разговора, – все, кто брал из наших ипотеку, квартиры потеряли. Лида Светко как-то договорилась с банком, ей разрешили квартиру продать, чтоб получить недоплаченное. Она рассчиталась, а на остатки купила в Талдоме хрущёбу. На имя любовника. Прячется там от коллекторов – долг-то в другой банк – четыре лимона. Даже Нина продаёт. Всё-таки её достали. Она уже дочку переправила к Лидии. Сама вещи собирает, тоже будет жить в Толдоме.

Топорков при этом известии смотрел в сторону. Задрав одну щеку, будто хватил тик, глядел незряче, остекленело перед собой – переваривал.

Когда прощались, Топорков передал Тептере короткую