Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Уже вечерело. В городках выходил из машины, наслаждаясь провинцией, отливал, спрашивал, где тут заброшенное село, где нет начальства, нет милиционера, но есть забытое кладбище – жмурика зарыть.

Прохожие оценивали его со скрытым недоумением, дурашливо пожимали плечами, наверняка, думая не о кладбище, а о другом, и старались быстрее расстаться.

«Я чё, расчленёнку везу? – думал Тептера. – Стал бы я светиться!..»

В тихом посёлке с бараками вдоль дороги одна старушка сказала, поглядывая на гроб, что в сорока километрах отсюда – деревня Крюково, есть там и кладбище. Прямо у речки. Чудо-кладбище! Она в той деревне родилась.

– У меня друг умер, – пояснил Тептера. – Вот справка о смерти, он в больнице лежал.

– А-а! – оживилась старуха. – Тогда там есть трактористы! Без тракторов! – смеялась с участием, задирала сухую головку в платке. – Все пьяницы, они на этом деле подрабатывают, и могилу выроют, и гроб опустят.

– Спасибо, бабуль, – сказал Тептера и поехал, куда указали.

Сначала был новый асфальт. На радостях Тептера подтопил, и «Волга» взяла крейсерскую скорость – летела, как стрела, и хотя гроб забит, ему казалось, что седой чуб Топоркова полощется на ветру и сам он, наверное, доволен, что место ему найдено.

По-осеннему быстро темнело.

У развилки после села асфальт оборвался. Он вышел из машины, всмотрелся в сумрак. Вправо вела дорога, уложенная щебнем, влево – грунтовая, и, кажется, за ней, за макушками чахлолесья, торчала покосившаяся водонапорная башня. Крюково – не Крюково. Наверняка заброшенный колхоз.

И на самом деле через километров семь по суглинистым рытвинам угадал вдоль речушки старое кладбище, низкие крыши подалее. Небольшое село.

Остановился у третьей избушки, крытой толью. Вышел из машины, размялся, осмотрелся.

Нет ни света в окнах, ни людей на улице. Опять сел в машину, проехал к середине села, ворота забиты досками, увидел в одной избушке свет. Зашёл во двор, поросший бурьяном. Сени настежь, скукоженный половик прикипел к полу. Постучал, покричал. Вошёл в избу, на кровати спал мужик, лежал в одежде, подогнув ноги в ботинках прямо на простыни, – серой, будто в золе тёртой.

– Слышь, мужик! – сказал Тептера. – Мужик!..

Подёргал его за ворот, не церемонясь. Мужик замычал, затем успокоился.

Тептера постоял, подумал. Делать было нечего – дёрнул сильней. Тот вскочил, опустил ноги на пол и начал заметать рукой под кровать.

– Кыш! Кыш, зараза!

Обросший, помятый, выпучил в пустоту жёлтые, раковые глаза и опять лёг.

– Тьфу, шалава! – выругался Тептера. И вышел вон.

Увидел силуэт, у канавы стояла старушка в жилетке, щипая подол, щурилась в его сторону.

– Здравствуйте, бабуля! – подошёл, поклонился. – Мне бы мужиков каких, в деле помочь. Я заплачу.

– А нет тут никого! – ответила та. – Все умерли да съехали. А какое дело? – спросила, глядя на тёмную полосу гроба поверх автомобиля.

– Приятеля похоронить. Безродный он. – Тептера полез в карман. – Забрал его из больницы, вот паспорт, справка о смерти. Завтра в загс сдавать. Можно тут его похоронить, на вашем кладбище?

– Отчего ж нельзя? Земля-то щас, до неба – пустырь.

– У него квартира есть, – ободрился Тептера. – Но там надо дверь ломать, участкового звать, понятых. А это – утра ждать. Да на девятый этаж тащить.

– А из какого городу?

– Из Москвы. Сам я комнату снимаю. Со мной люди живут, нельзя. Не в камеру же хранения гроб на ночь сдавать? Тут, говорят, трактористы без дела сидят, может, помогут?

– Да нет же! – качнулась вперёд старуха. – Умерли все прошлый год. Двенадцать человек! От палёной водки. Мужики и бабы. И потом в больнице ещё пять, по телевизору об этом говорили.

– А тот мужик? – кивнул Тептера в сторону избы, откуда вышел.

– А этот – шестой! Выжил, но чумным сделался. Тоже умрёт скоро.

– Так, значит, можно? – сказал Тептера, отправляясь к машине, довольный, что не придётся хоронить дикарски, нахально.

– А ты один, что ль? – крикнула вслед старуха.

– Один, – отозвался он, не оборачиваясь.

– А справишься?

– Справлюсь. Завтра уж. С утречка!

– Ну, Бог в помощь!

Было уже темно, и не хотелось Тептере копошиться во мгле, хлястать и крякать в яме, как тать. Утро вечера мудренее.

Он поужинал, стоя у машины, положив колбасу и водку на гроб. В сухомятку проглатывал, бычась и пялясь на стальную полоску реки, в безлунную ночь невесть отчего бликующей.

Вытянул из багажника бушлат, залез на заднее сиденье, закнопил дверки и лёг, накрывшись с головой.

Если глянуть от дороги, силуэт «Волги» сливался с землёй, обрезаясь у крыши, и, казалось, при мерцании бликов гроб плывёт по реке.

К утру Тептера продрог. Когда вышел из машины, зуб на зуб не попадал. Ничего, сейчас согреется! Он окинул взглядом кладбище. Старые деревянные и железные кресты, сваренные из арматуры, ржавые конусы советских памятников. Ближе к речке лежал свежий ряд, крестов пятнадцать. Все, как на подбор, одинаковые. Подошёл, почитал имена и даты – все умерли в один день. А, да это те, кто отравился палёной водкой! На некоторых могилах лежали дорогие венки. Наверное, привезла городская имущая родня. «Вот здесь, рядом с ними, и надо копать – не затеряется», – решил Тептера и пошёл к машине за лопатой.

Земля была податливая, лишь вначале повозился с дёрном. Выкопал могилу пошире, чтоб самому с гробом в неё поместиться, – с выемкой за спиной да со ступенями напротив.

Вылез, отдохнул, поплевал на руки, и хыкнув, стащил в охапке гроб, грохнув изножьем о капот, потом о землю. За верёвку отволок к первой ступени на могиле, выровнял и, став на четвереньки, столкнул на вторую ступень, потом на третью. Спрыгнул в могилу, встал спиной к выемке и потянул гроб на себя – гроб сорвался с края и грохнулся вниз. Тептера смягчил удар, держа обеими руками верёвки вразлёт. Всё, теперь засыпать. Вылез, достал из кармана монету, бросил в могилу: «Пусть земля будет пухом, Миша», – взял лопату и начал засыпать.

Когда уровнял холмик, поставив крест, увидел у околицы чёрную фигурку, догадался – идёт вчерашняя старуха.

Он быстро собрался: «Ну, Миша, будь», – сел в машину и поехал навстречу, чтоб старая зря ног не ломала, идти с полтора километра.

Поравнялся, вытянул яйцовую свою голову из опущенного окна, подставляя ухо.

– Проспала, старая! – крикнула та.

– Проспала, – нарочито протянул Тептера, сунулся головой в салон, за сиденья, вынул бутылку, почти полную. – Вот, помяните покойного. – Подал бутылку из окна.

– Это ж куда?! – обрадовалась та. – Я ж не люблю. Фу-у!.. – закапризничала.

Тептера уговаривать не стал, лишь газанул на нейтралке, закрутились валы и диски, как железные тарелки загремели, грозясь уехать.

Старуха схватила бутылку