Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

огромными дуплами, которые были заделаны каменной кладкой. За углом высотного дома, у поворота в посёлок, открылась на фоне тёмного неба большая луна. Она, как юпитер, освещала лишь сцену: улицу, по которой они шли, да ряд плакучих берёз. Их тонкие ветви качались на лёгком ветру, как спутанные чёрные нити.

– В детстве я любил тут ночью кататься на велосипеде, – рассказывал Шмаков. – Дорога высокая, а дома ниже, как бы под ногами. И когда приподнимаешься на педалях, кажется, что летишь над миром. Как чёрт в ступе!

– Красиво, – согласилась она; тёмные глаза её тихо светились.

– Как тебя зовут-то? – спросил Шмаков.

– Дина.

Дом у Шмакова был бревенчатый, с тремя окнами в палисад. Стоял под шапкой снега.

Когда она вошла, то сразу прошла в прихожую, открыв створку двери, заглянула в горницу. Осматривала внимательно, будто выбирала себе жильё. В горнице слева находилась дверь в спальню. Обернувшись, она сказала: «Простите» – и на цыпочках, извинительно, но с настойчивым любопытством шагнула внутрь горницы, открыла дверь в спальню, всё осмотрела.

Этого он не ожидал. В спальню ещё вчера, готовясь к встрече, он отнёс холостяцкий хлам: серую от табачного пепла постель и одежду, под диваном валялся носок и… кальсоны. Эти кальсоны он вчера, в морозный день, обыскался. Теперь они будто над ним хохотали, лёжа на полу и задрав на диван одну штанину…

– Под диваном тоже никого нет, – предупредил он девушку.

– В этом я сейчас убедилась, – сказала она, и лицо её было серьёзно.

Наконец гостья, завершив осмотр, посмотрела на хозяина с видом удовлетворения.

Да, она пришла в квартиру настоящего художника. Прямо под дверью в спальне (не успел разложить на столе, и вышло кстати) лежала пачка эскизов разного формата, сделанных углём и акварелью. Вчера у знакомого художника, одноклассника, он добыл всё это, привёз ещё и мольберт.

Мольберт стоял за печью у окна, творчески подбоченясь. На стене висели две картины, выполненные акварелью. Одна изображала зиму в деревне: три избушки под снегом, похожие на берлоги, через дорогу – церковь, да тяжёлое над белой равниной, в клубах синих туч, небо. На втором, летнем, пейзаже протекала извилистая речка, уходила вдаль, в ту естественную, июльскую сумятицу зелени, которую не смог бы маслом изобразить и Шишкин.

– Люблю акварель, – сказала она.

– Масло – удел мещан, – согласился он.

– Тут можно смотреть и думать. Небо – как настоящее…

– А сделано это просто и быстро, метод ала прима, на мокром ватмане. Но ваш портрет я буду делать маслом. Это долго.

– Значит, вы будете меня мучить?

– По ходу работы я буду вас развлекать. Мне нравится ваше лицо. Как будто я вас где-то видел. И это было в осмысленный момент моей жизни. Но не могу вспомнить – где?

Он помог ей снять пальто. Они долго пили чай, разговаривали допоздна.

Дина приехала и на другой вечер. Шмаков усадил её у окна, прикрепил к мольберту ватман…

– Расслабьтесь.

Он подошёл к ней, пальцем приподнял подбородок, разглядывал фарфоровое лицо, поворачивал вправо и влево. Она послушно выполняла его требования.

– Знаете, что меня трогает? – сказал он, приступая к «работе». – Это у девочек – большая грудь. Мне кажется, что это признак не только ярко выраженного материнства, но и будущей верности.

Дина промолчала.

Шмаков чувствовал себя прекрасно. Он был уверен, что Дина несколько дней будет покорно сидеть здесь. Мазню, конечно, он ей не покажет. Это прерогатива художника.

Шмаков был такой же художник, как Пикассо уголовник. Кроме статей в исправительную газету «Верный путь» и житейских рассказов, которые он писал в магаданской колонии, ему приходилось рисовать плакаты. Делал он и портреты каторжан, получалось колоритно. Но нынче рука огрубела…

– Вы любите стихи, – спросил он, – сочиняли когда-нибудь?

– Кто их не сочинял в своё время…

– Вчера я сидел в читальном зале, листал монографии об итальянских живописцах. Случайно мне в руки попала хрестоматия по средневековой литературе. Зачитался… У немецких рыцарей были в моде утренние песни, так называемые миннезанги. В данном случае обмен четверостишиями. Вот я выписал:

Узрю ль во тьме ночей

Белее снега грудь

Возлюбленной моей?

Ночь пронизав до дна,

Сверкает так она,

Что думал я: луна!

Уже светало…

Увы, хотел любимый мой

С зари до поздних пор

Моей простою красотой

Свой жадный тешить взор.

Готов был каждый раз

Не закрывая глаз,

Глядеть хоть каждый час.

Уже светало…

– Видите их, чувствуете? Они расстаются на балконе – рыцарь и юная баронесса. Стоят друг перед другом на коленях и говорят по очереди. Стихотворение прежде приписывалось некоему мифическому рыцарю Генриху фон Морунген. Но исследователи поискали и нашли в каких-то церковных бумагах: да, такой жил в XI веке. Я не знаю, как он жил и как умер. Возможно, на рыцарском турнире или в песках Аравии во время крестового похода. Но я остро почувствовал через эти нехитрые стихи ту эпоху. Попал в точку, вернее стихотворение попало в меня. Ведь порой, чтобы проникнуться стихотворением, нужен особый настрой. Вам нравится Цветаева?

– Да.

– Я был к ней равнодушен. Но однажды ехал в троллейбусе. Рядом сидела девушка и читала Цветаеву. Я заглянул и не мог оторваться. Каждое слово било в мозг! Я вышел, как пьяный.

А сейчас этот рыцарь… Ценно то, что это не Шекспир, не Данте, зачитанные до дыр, у которых свой, писательский, взгляд на мир, несколько искажённый. Ведь эти гении смотрят на жизнь с неба. Ценно то, что это чувства простого смертного. Иногда целые тома не могут дать того, что может показать, например, новгородское берестяное письмо: «пришли мне гребень и ниток…» Или ещё что там они бытовое друг другу пишут. Как будто руками трогаешь ту жизнь. А тут поразило это: «Уже светало…» Какая грусть! Я раньше думал, что тогда жили другие люди. Нет, такие же, как мы, и их жалко.

Шмаков мельком глянул на мольберт, который давно оставил. Подошёл к девушке, взял обеими руками за голову, нагнулся и поцеловал в лоб.

– Расскажите ещё что-нибудь, – сказала она.

– Только о том, что мой дед был колдун.

Он отходил от неё, и улыбки она не могла видеть.

– Как это – колдун?

– Он странно умирал. Лежал на смертном одре и не мог отойти несколько дней. Мучился, кряхтел, а душа будто застряла… Потом выпучил глаза, закричал: чего, мол, стоите, бестолочь, возьмите слеги и подымите крышу! Тогда мужики взяли жерди, завели под солому, налегли – и душа вышла…