Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Что – «потом»?

– Так, ничего…

Она нахмурилась.

– Дина, ты умолчала о чём-то важном, это касается и меня, я жду разъяснения…

– Ну вы сами должны были догадаться о моей прежней, так сказать, «доверчивости», – вымученно сказала она.

– Дина, я не телепат.

– Не поняли?

– Нет.

– А в бане!..

Теперь он, кажется, догадался. Но интересно было послушать, как объяснит девушка.

Он молчал, вопросительно на неё глядя…

– Ну… – краснея, Дина посмотрела на него, как на человека крайне непонятливого. Наконец, вздохнула:

– Если бы раньше я была такая доверчивая простодыра, – произнесла по слогам, – то в ба-не…

Она вскинула брови и ладонь, как учительница первоклашек…

– Что в «бане»? – он смотрел, моргая…

– Вам досталась бы…

– А-а!..

– Два!

Февраль не кончался. Зима за окном стояла как вкопанная. После короткой оттепели ударил мороз, с ветром и снегом. Природа, кажется, такого не знала, чтоб стужа под тридцать и пурга. Бураны гнали такую жуть, что на открытом месте лицо покрывалось ледяной коркой, охлаждалось до ломоты во лбу. Вечера были долгими, скучными, и февраль казался самым длинным месяцем года.

Шмаков каждый день топил баню, грел жарко, как бы протестуя против стужи, бодрясь. Но как ни старался вытравить из старых веников запах берёзовых рощ, травного лета, – веник был мёртв, бездыханен. Да и тело, привыкшее к ежедневной парке, не испытывало уже ни зуда, ни восторга.

К тому же у него началась «цынга» – расшатались, разболелись зубы, и выпал передний – «лопатка», качавшийся до того лет пятнадцать.

Между тем Дина приезжала ежедневно. Была оживлена, возилась на кухне, варила и пробовала печь. Вечерами брала таз под мышку, накидывала прямо на голову его старое пальто и двигалась, как чучело на живых ножках, через огород к бане. Включала там свет, и в темноте горящее окошко желтело сладко. Она потела и намывалась с удовольствием, в короткий срок страсть как привыкнув к жару.

Ночью она усаживалась на пол перед телевизором и с азартом смотрела ужастики, боясь их, между тем, до жути.

Вот и сегодня… Шмаков ушёл от шума подальше, лёг в своей комнате. И уже засыпал – уже снился ему добрый, как гном, профессор, подносящий к больному зубу анастезирующий флакон… Как вдруг раздался в прихожей грохот, одновременно со вспышкой света ударилась о стену распахнутая дверь. В муке он раскрыл глаза, увидел Дину. Она стояла в изножье кровати, как-то робко понурившись и свесив руки. Что-то сказала ему. Затем исчезла.

Так было и во второй раз и в третий…

В следующий раз дверь стукнула о стену так, что сорвалась с гвоздя и упала за кровать картина. Свет резанул в глаза. Он разжал веки…

Полуреальная Дина стояла перед ним и глядела в пол, она мучительно что-то переживала.

– Что с тобой? – протянул он.

Она затрясла головой, будто её облепили мухи.

– Дина…

– Я сейчас постою и уйду, – сказала она, наконец. – Там – ужастик. Можно я к вам вот так буду прибегать, когда страшно?..

Вообще-то она его жалела.

Если болела у него голова, делала массаж затылка; после бани поила чаем с душицей или зверобоем. Иногда просто так садилась в изголовье и занимала разговором.

– Вы мне одного дедушку напоминаете, – говорила, склонившись над ним.

– Какого ещё дедушку? – ворчал он.

– У вас зуба-то переднего нет, – поясняла она. – А у нас, у Дворца химиков, перед Новым годом горку ставили для катания. Наверху – беззубый дед, сделанный из фанеры. И вот мы на ледянках у него изо рта, ну, оттуда, где нет зуба, выезжали.

– Ха-ха-ха! – он не мог сдержаться.

– Да! Там щербина такая, как ворота, – и мы оттуда едем!

Заразившись его смехом, говорила сквозь слёзы:

– Ей-богу, я смотрю на вас и того дедушку вспоминаю.

Она склонилась над ним, поцеловала в лоб. Взяла его ладонь в свои руки.

– У меня не было папы. Мне с вами так хорошо. Вы такой умный, добрый…

– Ты вообще отца помнишь?

– Нет. Мне не было четырёх лет, когда они погибли, – сказала она с грустью.

Ласки её были ещё неуклюжи, но он наслаждался её чистотой. Она удивляла его непосредственностью, трогательными вопросами, порой бесстыдным любопытством: «А можно посмотреть?», а до того не меньше озадачила девичьей кровью в бане. Завернув девушку потеплее, он поднял её на руки и понёс через сад к жилищу – босой, с полотенцем на бедре, отбрасывая синюю тень в сугроб. Держась руками за его шею, она с испугом глядела на его бледное лицо, с косым мазком крови и мокрыми волосами. Он походил на неандертальца, будто нёс её на дикий север, к заветной звезде, чтоб зачать в пещере дитя, сокровище, гордость человеческого рода…

Лёжа затем на полке, он отогревал одеревеневшие в снегу ступни, подсовывал ближе к раскрытому жерлу каменки, вздыхал оживший запах берёзы, лежавшей под головой, и вдруг запел!.. Тянул какую-то тягучую, похожую на горскую, мелодию, как будто выдыхал из своего существа былые тяготы и боли. От пения становилось легко, невесомо, радостно… И всё же он заметил, что не испытывал того острого ощущения восторга, счастья, каким наслаждается молодёжь, когда бог даёт принцессу. Он был покоен. И лишь порой навевало, как бы низовым сквозняком, в той части затылка, где хранится, наверное, мудрость: да, хорошо, ведь ты терпел четверть века невзгоды; но не пляши – растеряешь…

И он старался поддерживать с нею ровные, уважительные отношения.

Стремилась к этому и она.

Но однажды Шмаков будто подсмотрел свою погибель. Это было в начале марта.

Они выходили на люди, посещали театры и выставки. Дина, как всегда, была одета с шармом: короткая юбка, перетянутая талия и «ботфорты». Между тем на «нового русского» Шмаков не походил ни одеждой, ни, извините, выражением лица. Прохожие недоумевали: кто они? Он ловил на себе оценивающие взгляды спесивых девиц, дамы посматривали с понимающей усмешкой, мужчины взглядывали торопко, споткнувшимся взором… Шмаков смущался, а Дина, как нарочно, крепче сжимала его локоть и смотрела на него с восторгом. Он не мог до конца представить, как резко выделяется рядом с его дублёным фейсом её девичье лицо. Белое, детское, с безукоризненным рядом зубов, которые она чистила по семь раз в день, – столь же часто, сколько ела; даже в кафе она брала с собой зубную щётку и после пирожных бегала в туалет драить зубы.

Тогда, в марте, они вернулись из театра; шёл мокрый снег; они устали, промокли. Дина отправилась в баню ополоснуться, а он всё сидел у