Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

2

– Знаете что? Расскажите мне про вашу женщину, – сказала Дина в другой раз, когда Шмаков был в приподнятом настроении.

– О, это было давно, – сказал он. – Ещё до ограбления банка.

– Какого банка? Вы за это сидели? Вы грабили банк?!..

– Угу.

– Здорово!.. Однако, – спохватилась она, – банк ограбить невозможно. Я там работала.

Он посмотрел на неё пасмурно, произнёс:

– Итак, она училась в КИСИ.

– Да!? Моя мама тоже училась в КИСИ!

– Мы все учились понемногу.

– Чему-нибудь и как-нибудь… – она хотела похвастать знанием Пушкина и прочесть онегинскую строфу…

– Так вот! – перебил он с видом метра, предающегося воспоминаниям. – Одним из нашумевших ограблений в стране развитого социализма было нападение на инкассаторов в кафе «Осень». Это произошло в Казани. Взяли шестьдесят восемь тысяч. Громкость дела определяется, как известно, количеством взятых денег. Представь эту сумму с учётом, что инженер получал тогда тысячу в год. В тоталитарном государстве подобное ограбление казалось немыслимым. Об этом деле писали газеты, была поднята вся милиция страны. Налётчиков искали полтора года. Поймали, когда я уже сидел. Собственно, за такое же дело.

Мне было семнадцать лет, и, когда я читал статью о кафе «Осень», становилось обидно. Инкассаторов брали «дяденьки», а я был мальчишка, но обо мне умолчали.

Детальные подробности их дела я знал ещё до этой статьи. В тюрьме знают все. Кстати, о куражах и воровстве партийных боссов со знанием дела в тюрьме рассказывали ещё далеко до перестройки. Многие не верили. Не верил и я. Не потому, что считал их людьми порядочными, а просто не предполагал такой наглости… С детства я ненавидел начальство, был крайне честолюбив. Помню, как-то вечером шёл по улице Пушкина, недалеко от дома правительства. И вот со мной поравнялся правительственный ЗИЛ, я в первый раз такую машину видел. В салоне сидел человек, очень смуглый, похожий на индийского актёра. Возможно, смуглости ему прибавили сумерки, не знаю. Я понял, кто это. И, шагая рядом, смотрел на него с ненавистью и отвращением, сам не знаю, откуда взялось это. Наши взгляды встретились… он понял всё. В его глазах сверкнул гнев, азиатский, испепеляющий. Но гнев был беспомощен – ведь я ничего не предпринимал! Мы двигались параллельно с полминуты, неотрывно глядя друг на друга с гадливым чувством, я – мальчишка и он – партаппаратчик.

Когда я рассказал об этой встрече одному человеку, этот человек смерил меня взглядом. И сказал, что этот сатрап при желании мог бы стереть меня в порошок.

Я был взбешен. Повторяю, я был очень самолюбив, тщеславен. «Меня? – кричал я. – Эта гнида – меня?!» Недоумению не было предела. Дело в том, что мнением этого человека я очень дорожил, думал, что этот человек судит обо мне так же, как и я о себе, а он сказал мне такое!..

– Это была ваша девушка? – спросила Дина.

– Да. Надо догадаться, что после этого я возненавидел начальство вдвойне. Я начал понимать, что в мире много людей, красивых девушек, которых я мог бы любить и считать своими сторонниками, но они могли сказать мне то же самое! Что я – никто. Они могли явно и, что обидно, без затруднения поставить таких уродов выше меня, лучше меня, умнее… Для них это было, как само собой разумеющееся. Это было невыносимо!..

Конечно, я говорю об этом к слову, и это не связано с налётом на кассу. Забегая вперёд, скажу ещё, что не хочу обелить себя, как сальный уркаган, требующий сочувствия (так нынче некоторые уголовники-депутаты наживают политкапитал). То есть не хочу задним числом придать преступлению политическую окраску: вот, мол, уже тогда я боролся с тоталитарным режимом и хотел забрать своё, отнятое у деда-кулака. И этим выразил социальный протест. О социальном я думал меньше всего. Не хотелось мне и денег. И того доморощенного самоутверждения… Просто у меня тогда был пистолет, и я чувствовал, что я – смогу.

Это был обыкновенный юношеский азарт. Ко всему я был авантюрист, максималист, обожал риск. Вот например… В начале срока, когда посадили, я работал на выездном объекте. Это было в Менделеевске, на строительстве химзавода. Каждый день я уходил к запретной полосе, вставал за угол строения, чтоб не привлекать внимания часовых, и подолгу смотрел за ряды колючей проволоки. За проволокой пролегала тропинка в сельмаг.

Тогда был март, светило солнце, снег таял и блестел, цвенькали синицы. И так меня опьяняла близкая свобода, так хотелось в тот магазин! Я мысленно уже был внутри, видел лучи солнца в пыльном окне, слышал запах пряников, сельди… Там мир и покой, женщины в цветных пальто (в тюрьме отвыкаешь от гражданских цветов, всё серо), и какая-нибудь школьница с пухлыми губами забежала после уроков купить себе коржик… И если надеть масхалат, накрыться простынёй и проползти запретку, то уйгур не увидит. Как бы в отпуск он ни хотел! Я знал, что этот отпуск он видел в те минуты во сне, – потому что знал, что часовые обычно спят в эти часы в углу вышки после тяжёлого обеда.

Я стоял и чуть ли не плакал, прощался с мечтой о воле. Так, наверное, прощаются с милой девочкой, которая раздета, обнажена и лежит перед тобой, но, увы, ещё не подросла для мужской ласки… У меня был срок – тринадцать лет, и зря рисковать я не мог. То есть мне нужно было сохранить чистый талон для поездки в трамвае.

Куда я мог уйти из магазина? К тому времени, новичок, я ещё не знал ни города, ни окрестностей. Не было у меня и наличных денег, не было плана. Меня взяли бы в первый же день, а потом бы глаз не спускали. Я готов был терпеть, и терпение обнадёживало, потому что с первого дня, с первого часа заключения я знал отчётливо, что убегу.

Я не предпринял попытки даже тогда, когда умерли мои родители. Они были пожилые. Мать скончалась через три месяца после смерти отца. У неё был сахарный диабет, следить за нею было некому, мне писали, что у неё после похорон отца стало плохо с головой, ну, с памятью… она перестала колоть себе инсулин и умерла. Администрация зоны сообщала мне об их кончинах лишь после похорон. Извиняясь каждый раз, что задержалась телеграмма. Хотя это делалось нарочно, чтобы избежать устроения нудной процессии прощания с покойными. Ведь тела умерших родственников должны завозить в зону, чтоб зек простился.

– Те двое гангстеров, напавших на инкассаторов, – продолжал Шмаков, –