Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

газовой плиты и пил кофе. Дина вернулась с полотенцем на голове, сбросила с розовых ног большие валенки и хотела идти спать, но он остановил её и повёл к себе в спальню. Ему ничего не хотелось, просто нужно было убить ночь. Он снисходительно относился к её неопытности, но нынче, в эту унылую темень, полную ещё той февральской хандры, её неуклюжесть, даже сама покорность раздражали. Он был несчастен, неласков, – словом, всё кончилось нудно, тоскливо – она терпела лишь…

Он поднялся, ушёл на кухню. Искурил сигарету. Вернулся в спальню, включил свет. Дина лежала на боку, – неподвижно, опёршись на локоть, глядела на узор одеяла, с грустью, задумчиво…

– Дина, – окликнул он.

Она поднялась движением неуклюжей девочки – оттолкнулась рукой от постели, встала и молча пошла к себе. И в этой угловатости движений, послушности он уловил если не обиду, то безропотность оскорблённости, которая себя и оскорблённостью-то назвать не смеет.

Он поймал её за руку и обернул.

– Прости!

Она уже вышла из спальни, стояла в чём мать родила в полумраке прихожей, опустила глаза…

– Ради бога!

– Ничего, – ответила она. Но как-то быстро исподлобья взглянула на него блеснувшим взором, как будто даже с усмешкой.

Он почувствовал страшную опасность. Показалось, что взгляд её сверкнул тайным злорадством, будто это были глаза мести – мести из будущего: он сразу вспомнил, сколько ему лет…

– Ты меня бросишь?

– Нет, – она склонила голову.

Нагота её освещала полумрак, он видел припухлость её лона, молодые бёдра – стояла вполоборота…

«Вполоборота стоят, когда уходят, когда хотят бросить, – мелькнуло у него в голове. – Это половина существа уже нет, остальное отрывать сразу больно…»

– И всё же извини, – повторил он. – Я сегодня устал очень.

Тётка Роза была на самом деле розой – чёрной розой, жгучей брюнеткой, с гирляндами завитых волос, днём и ночью, на работе, на кухне и, возможно, даже в ванне с накрашенными глазами. Одевалась она ярко, имела поставленный голос и хорошую речь. Будучи дамой, мужчин к себе, однако, не подпускала, всегда жила одна.

Между тем Дину она отпускала к Шмакову с ночёвкой. Та рассказывала ей (они были ужасные подружки), что Шмаков замечательный человек, порядочный, умный, кажется, при деньгах, имеет свой дом, а главное баню, – последнее ставилось в большую заслугу обеими, то есть Диной – ведь тётя жила тут её умом. Тётка на самом деле верила, что между племянницей и Шмаковым ничего нет, что они спят врозь. Последнее отчасти было правдой: спали они отдельно, она – в горнице, он – в спальне, в силу прежнего эгоизма одиночек.

Это обстоятельство как-то успокаивало молодую лгунью и позволяло смотреть в глаза, ибо после первой близости, уезжая домой, Дина не могла представить, что у неё хватит сил выдержать тёткин взгляд.

Но вот получилось – солгала, а тётка и не выспрашивала, ходила довольная, лишь бы хорошо жилось на свете племяннице, в которой души не чаяла.

Дина пыталась у Шмакова что-то готовить, хотя имела лишь опыт наблюдательницы на тёткиной кухне. Хорошо получалась овсяная каша. Её подавала утром, с варёным яичком, ещё чай. А с последним – и утверждение, что в хорошем доме к чаю непременно должны быть шоколадные конфеты! Дина открывала дверь в спальню Шмакова и, чуть кося от ликования тёмными глазами, звонко произносила: «Завтрак подан, сэр-р-р!» Присовокупляла при этом какое-нибудь словечко из English, который немного знала, собираясь осенью поступить на блатной иняз. С обедом было похуже, потому что тётка варила сложные супы; трудности сложились и с грязной посудой, так как не было в доме проточной воды. Вода текла из рукомойника лишь при нажатии на сосок рукой; от таза с горячей водой, как советовал Шмаков, Дина отказалась и упрямо лезла в умывальник с головой, пачкая в каше концы волос. Для мытья посуды она поначалу выбирала всё туалетное мыло, подушистее, чтобы тарелки пахли вкусно…

Словом, девушка очень старалась, и Шмаков подумывал, уж не пригласить ли девушку замуж?

Отказ был не в счёт, хотя отказа он боялся, ибо прежнюю идиллию они не смогли бы уже возродить.

Как-то вечером она сидела в кресле и чинила его рубашку, которую прожгла – повесила на горящий ночник, дабы создать в комнате сумерки (живя с тёткой в однокомнатной квартире, она всегда мечтала иметь собственную комнату, уютный мирок, и теперь даже вход в горницу, уходя спать, она запирала от Шмакова на ключ – для вящей иллюзии отшельничества).

Она чинила рубашку.

Он читал в кресле.

Придав лицу как можно больше равнодушия, между прочим, он спросил:

– Интересно, пошла бы ты за меня замуж?

И почесал ногу.

– За вас?

Она посмотрела на его ногу и усмехнулась…

Он хорошо знал это выражение лица у молодых девиц – снисходительное, отчасти презрительное, себе на уме…

– Выходит, я для тебя всего лишь игрушка, – сказал он, решив обидеться. – Ты меня не воспринимаешь как человека, который мог бы стать достойным мужем?

– Нет, я так не думала, – она опустила голову. – Почему вы так решили?

– Не выкай, я тебе не фанерный дедушка.

– Я такого тона не заслужила…

– Ты издевательски отнеслась к моему вопросу о замужестве.

– А зачем я должна отвечать?

При этом опять глянула на его ногу…

– А почему бы и нет?

Тут она вскинула голову:

– А потому что замуж мне ещё никто не предлагал!

– А если бы предложил? – он посмотрел на неё искоса… – Согласилась бы?

– Не знаю. Надо подумать…

– Тут не думают!

Она глянула заполошно…

На щеках её показался румянец, она тихо ответила:

– Согласилась бы, – и, вздохнув, добавила: – Только я хочу… чтобы у нас в доме всегда были деньги…

– Но придёт время, и я стану немощным, – сказал он.

– Я буду ухаживать за вами.

– Я говорю о супружеских обязанностях, которые со временем…

– Мне ничего не надо.

– Не надо?..

– Ну, если вы будете настаивать, – вымученно произнесла она, – то есть специальный магазин для женщин, где всё такое продают.

Он засмеялся, хохотал от души, но в глазах, устремлённых в потолок, мерцал ледок недоверия…

Они стали пить чай. Затем она вновь принялась за шитьё.

Работая иглой, спросила:

– Вы не были женаты?

– Я? Нет.

– Неужели не было любимой женщины?

– Вообще-то была. Но очень давно.

– Кто она? – спросила Дина.

Держа в руках шитьё, в зубах нитку, она привстала с кресла, шагнула к столу и, глядя на Шмакова, взяла ножницы. Пятясь и усаживаясь наугад, глянула при этом с какой-то мягкой женственной растерянностью…

И ему показалось, что это странное движение он уже