Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Говорят, он в животных превращался. Однажды ночью в образе свиньи на соседку кинулся, мужики кольём отбили. Глядь утром: у деда – шишки. Зря бабуля потом доказывала, что это он с перепою в канаву упал. Они тогда в деревне Ометьево жили, это здесь, через овраг. Дед рос с Шаляпиным. Вместе играли. Про него, великого певца, тут говорят, что в детстве жаден был, упрям и озорничал шибко. Однажды, пробуя бас, накрыл ведром кота и гаркнул, – кот околел от инфаркта. Ей-богу!..

Вадим рассказывал были и небылицы. Поставил дело так строго, что натурщица не смела не только в «работу» глянуть, но и встать.

Его россказни интересовали её не меньше, чем живопись. Она приходила к нему каждый день, с видимым кокетством являла прилежность школьницы и выполняла все требования. Так что он мог любоваться ею вдоволь – в анфас и профиль…

Предложенный аванс она не взяла, взглянула только на протянутые деньги. Задержала взгляд, несколько насмешливый, будто хотела удостовериться, не фальшивые ли.

В одно солнечное утро она пришла усердно подготовленная: строгая причёска и чёрное бархатное платье с большим вырезом на груди. Он не мог оторвать взгляда: так философски контрастировал чопорный траур бархата с детской белизной её кожи.

Она уселась в кресло, лицо стало строгим, губы вытянулись в нитку… Это было и комично и шло ей, как и те движения на лестнице в ДК, когда она, девчонка, путаясь в балахоне, поднималась по ступеням, придерживала подол, как значительную мантию.

На то, что сменили ноты, маэстро ничего не сказал. Слегка лишь нахмурился, гмыкнул и вскинул над мольбертом свою дирижёрскую кисть – на языке была новая импровизационная чепуха…

Между тем день был погожий, солнечный. В комнате, на облезлой печи, играл янтарный свет. На подоконнике куст алое, покрытый слоем пыли, мерцал как замшевый.

За окном, в заснеженных огородах, весело дымили печные трубы.

– Это бани топят? – спросила она.

– Да, сегодня суббота.

– А почему один дым – белый, а другой – чёрный?

– Одну печь затопили только что. А другая догорает, это уже не дым, а горячий воздух.

– Как в деревне! Я никогда не была в деревне, знаю её лишь по фильмам.

– Многое потеряла.

– Так уж получилось, – нахмурилась она с некоторым усилием: туго стянутые на затылке волосы оттягивали ко лбу брови. – Мы с тётей только на юг ездили. А что – в банях окон не бывает?

– Почему? Небольшие бывают. Поэтому хорошо в бане париться днём, ещё лучше утром, когда солнечный свет играет на полу, на твоём теле. Вечером не люблю. Тяжко, как в пещере.

– У вас есть баня! – угадала она с радостью.

Он кивнул.

– С паром?

– C паром.

– И веники есть!? Берёзовые?..

– Угу.

Вдруг лицо её стало мрачно, она опустила глаза в грустной растерянности…

– Ты что?

– А посмотреть нельзя?

– Можно. И попариться можно.

Она вновь потупилась…

– Ну что ещё?

– А хорошо ли получится?

– Хорошо, – он улыбнулся. – Там есть крючок, закроешься – и вам никто не помешает.

– Как это «вам»? Я пойду одна! Кого вы имеете ещё в виду?

– Чёрта, домового. Он там живёт.

Лицо её преобразилось:

– А-а… Наверное, это ваш дедушка!

– Он самый, – подхватил он, и не мог сообразить: играет она, или на самом деле такая душка. – Он добрый. Когда плеснёшь в каменку и ляжешь, он чешет тебе пятки.

– А дрова у вас есть? Я умею пилить.

Он вскинул брови…

– Честное слово! Я на юге с тётей для шашлыков пилила. Большая такая пилища с двумя ручками!

Когда вошли в баню, она показалась совсем не такой, как он рассказывал: сырость и холод, пол в ледяной корке. Казалось, в парной было холодней, чем на улице.

Он принёс охапку дров, затопил печь. Они сидели у дымящего устья, пока не озябли ноги, затем убежали в дом.

– Ты, наверное, проголодалась? – спросил он.

– Да! Вы не знаете, как я много ем! – похвасталась она. – У вас еды не хватит!

– Ничего. Я отрежу и сварю тебе свою правую ногу.

– А почему правую?

– Левую я отморозил.

– Отморозили? – удивилась она. – У нас ведь не северный полюс.

– Между прочим, я отморозил её на вашем юге. В камышах под Волгоградом.

– А что вы там делали?

– Отлёживался, когда бежал из тюрьмы, пробирался к Шолохову.

– К Шолохову? Вы сидели? А зачем к Шолохову?

– Чай пить.

– Вы вправду сидели?

– Шучу.

– Я бы тоже не сказала, – заметила она важно. – Вы так начитаны, умны…

– А что – в тюрьме только дураки сидят?

– Конечно, дураки. Умные на воле, – сказала она и отвернулась к окну.

Он обескураженно почесал в затылке…

Она осталась у него до вечера.

Печь закладывал дровами два раза: с первой охапки только растаял лёд. Они напились чаю. Затем был обед, он приготовил щи из грудинки. Поев, она сморилась, прикорнула в углу дивана.

Он сходил в баню, сгоревшие дрова грудились на колоснике золотым ульем. Закрыл заслонку и вышел.

Было уже темно, над яблонями светила луна, когда он повёл гостью в парилку.

Пахло калёным кирпичом, угар вышел.

Он стоял позади девушки, держал в руках полотенце.

Она обернулась:

– А как… (посмотрела в глаза) париться?

– Нужно плеснуть в каменку. Из ковша. Открыть вот эту дверку – и туда…

Она тронула чугунную ручку и вскрикнула.

– Нет, ты так вся обожжёшься… – он подумал. – Ты, случайно, не в купальнике?

Она посмотрела со страдальческим сожалением:

– Нет. Я и лыжи не взяла…

– Гм… Сейчас чего-нибудь придумаем.

Он сбегал домой, принёс две простыни.

– Раздевайся и накинь вот это.

Она взяла простынь, прижала к груди, с тревогой глядела на каменку.

Он удалился. Покурив, крикнул через дверь:

– Можно?

Она стояла, облачённая в простыню.

– Садись во-от сюда, – он взял девушку под мышки, усадил на полок, надел на её голову белую шерстяную шапочку. Принёс веник, замочил в воде.

– Подыми ноги, подожми. Сейчас плесну…

Каменка пыхнула жаром.

Дина закричала.

– Терпи!

Он опустил на себе простынь до пояса, надел рукавицу и взял в руки веник.

– Ложись на живот и оголи спину.

Она легла ничком, повернула к нему лицо. Покрытое испариной оно выражало страдание, страх.

Он хотел откинуть на ней простыню.

Закинув руку, Дина схватилась за материю.

– Нет!

– Не ори!

Она испуганно отпустила.

Шмаков оголил хрупкую спину. Начал обмахивать веником, нагнетая горячий воздух. Дина кричала…

Затем остудил холодной водой. Порозовевшая спина глянцево заблестела. Шмаков нагнулся и тихо поцеловал её ниже поясницы, в тугую выпуклость.

Оторопев, Дина вскинулась, отсела глубже – к стене, закрылась простынёй.

– Я вам ничего не дам!

Большой