Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Хорошая водка, «Кристалл»! – крикнул Тептера, отъезжая.

– Как звать-то покойного? Помолюся…

– Раб Божий Михаил!

Чёрная «Волга», ГАЗ-24, символ власти в советских селениях, переваливаясь на буераках, как плоский короб, проехала остаток поля, упёрлась в большак, выставила круто вбок передние колёса, будто клыки, цепанула край дороги и выбралась. Пошла медленно, с чувством собственного достоинства.

Вечером Тептера набрал номер Зои.

Трубку подняла незнакомая женщина. Представилась родственницей, сказала, что Зои нет, умерла.

– Как? – опешил Тептера.

– У нас было горе, очень большое горе. Вадим погиб.

– Вадим?! Как?

– Под Луганском. Парень звонил, однополчанин. Ночью, сказал, убили.

– Ё-моё! – протянул Тептера. – Чё жа такое творится на свете…

– Вот так, нет больше нашего Вадима.

– Как убили-то?

– В ночном бою. Он сам был снайпер, и его убил снайпер. Вот тут написано… – Женщина покопалась, прочла: «Снял снайпер… проходивший в эфире как девушка из Новосибирска, по кличке Блек. Могила в посёлке Изварино, возле школы». Это сама Зоя ещё записала.

Тептера молчал.

– А что такое блек? – спросила женщина.

Ответил не сразу:

– Не знаю, я в школе немецкий изучал.

23

В очередной день рождения шефа Тептера пришёл на кладбище. Машина у него развалилась, работу потерял, с квартиры за неуплату погнали, оставалось вернуться домой, в Полтавщину, где ждала его, седовласого, стопка повесток в армию – убивать друзей-москалей.

Он на могилу шагал проститься, возможно, шёл сюда в последний раз, сообщить боссу, товарищу: нет больше Топорка, нет жены его Зои и общего их сына Вадима тоже нет, – того самого, что мальчишкой спалил у босса баню, когда босс ещё бедный был.

Памятника так и не поставили, хоть полтора года прошло. Николаю Николаевичу – тоже, хоть и все четыре. Сын его продал коттедж и уехал навсегда в Сочи.

В ярости повыдергал с бугров бурьян, выпил и «с Лёней», и с «Николай Николаичем», захмелел. Сидел, как зэк, на корточках долго. Думал, страдал по-хозяйски о глобальных потерях. Нет босса, нет и империи, кто обнищал, кто успел разжиться, поселиться в Москве, а империи нет. Остались по стране лишь филиалы, что родились от одного только чиха босса. Выросли, как грибы, в пятидесяти городах – тянут под свои грибницы строительную рекламу России. Большое дело сделал, а сам тут, на покое, мда…

Выпил ещё, встряхнулся и опять, сложив ладони, опустился не до самой земли, сидел покачиваясь.

Вспомнил вдруг про записку Топоркова, адресованную Вадиму. Расстегнул нарукавный кармашек, вынул, наслюнил и расклеил: «Сыно, в гробу лежал не он. Он в Бельгии. Не копай, не ищи, если не хочешь участи отца. И в Москву дорогу забудь, она тебя погубит. Прощай! Меня тут скоро кончат, а ты живи долго».

И опять сидел молча, держа меж пальцев записку, как сигарету.

– Зря. Пустое, – сказал наконец, хотел записку сжечь, но подумал – кощунство. Пусть будет. И сунул записку обратно в кармашек.

Ближе к сумеркам побрёл восвояси:

– Пустое! – говорил. – Руки большие?.. Дык, когда запой, у меня тоже руки, как кряжи. Ботинки большие? Ступни у него перед инфарктом опухли. Как у отца моего! А то, что носки врозь – в морге умеют ваять. Как Микеланджело! Кости с треском ломают, кладут, как по лекалу – ручки крестиком, лапти врозь. Что там ещё?.. Участкового не вызывали? А на фиг он нужен? Сам опосля прибежал, раз на четвереньках подачки у них собирал. «Скорая» в морг отвезла? А что не отвезти, если в Москве заместо такси с сиреной гоняют?

Тептера остановился, раздумчиво покачиваясь из стороны в сторону:

– «Старый, старый»! Шо – в гробу молодеют? – зашагал дальше. – А утверждают те, кому он должен. Вот и старый! Да и был он мудрее нас, дел больше и пороков больше, на сто лет вперёд, вот умер – и всё наружу повылазило, как в портрете… как его? …в книге… автор которой гомосек?..

Он уже входил в посёлок. Мимо пролетел, дребезжа, «мерин», внутри, как вода в шаре, бултыхался музон. Тептера плюнул вслед и запел своё:

Дивлюсь я на небо та й думку гадаю:

Чому я не сокiл, чому не лiтаю,

Чому менi, Боже, Ти крилець не дав? –

Я б землю покинув i в небо злiтав!

Пел тенорком, самому нравилось, как пел. Голос звенел над повядшими огородами.

У обочины остановилась, будто споткнулась, шибко бородатая дворняжка, посмотрела на певца, – такого она, нового поколения инотварь, не слышала от роду. Испуганно тявкнула и, развернувшись, затрусила прочь, качая оттопыренными ушами.

6 октября, 2014

Невеста

«Невеста – неизвестная, неведомая семье жениха… не весть что»

Из словарей

1

Зал танцевал. И вновь он увидел это лицо: радостно-рассеянный взгляд, рот большой… Хрупкая, вся какая-то детская, в высоких кожаных сапогах, которые хлябали в голенищах, она танцевала скованно, как заведённая кукла. И радовалась. Улыбалась как бы в тумане, сквозь который – ой, простите! – ничего не видно.

Шмак чувствовал музыку. На нём горел со спины пиджак. Как раз дали «Бони М», его молодёжную. И Шмак пошёл!.. Двигал лопатками и, казалось, ушами. В полуприсяди проходя, тряс и стучал коленом о колено. Всюду виделась его ныряющая средь голов шевелюра, улыбка жёсткой, как наждачка, щеки.

Он искал лицо. Поразило его выражение, раскосые глаза. Будто во сне примяла ресницы, и вот моргала, улыбалась… Сколько ей? Восемнадцать? Где-то он её видел…

Быстрый танец кончился. Молодёжь, обмахиваясь, отходила в сторону. В середину зала начали выходить новые пары – для медленного. Шмак прошёл со стороны сцены до самой двери. Девушки не было. Возможно, она вышла. Направился в фойе. Прошёл к лестнице. Раздвинув колени, в стрелочках брюк, вниз перебирал ногами ступени.

Большой холл пустовал, блестел зеркалами и мрамором. У стоек в раздевалках присутствовали лишь гардеробщицы. У телефона-автомата стояла пара девиц в джинсах, да поднималась вдали к высокой парадной двери какая-то важная дамочка, в дублёнке-балахоне, в небрежно накинутой шали и в очках.

Шмак постоял и направился наверх. На лестничном марше, против трюмо остановился. На него глянул стройный брюнет, с жёстким лицом и сединой на висках. Он прищурился, тронул у лба морщину. «Она мне в дочки годится. Может, я отсидел больше, чем она живёт на свете», – подумал он.

Но где же он её видел?..

Он прошёл в зал, ещё раз осмотрел танцующих. Отошёл и сел на узкую тафту у стены. Куда она делась? В зале нет. И внизу, в холле, – девицы, гардеробщицы… Поднималась по ступеням ещё какая-то