Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

бумажную трубку: «Вот записка, умру – передай Вадиму». Тептеря нарочито сильно морщась: «Да брось ты!» – принял записку, посмотрел на серый цвет вдоль шва, понюхал.

– Картошкой клеил?

Топорков кивнул.

– Чую. Я ж – деревня!

Расстегнул на плече молнию, сунул в нарукавный кармашек записку, застегнул.

Тептера знал телефон Зои, вечером позвонил, откликнулась женщина с хриплым пьяным голосом. Он с трудом узнал Зою.

Сообщил о положении Топоркова.

– А чё, молодая довела, с ума сошёл? Ты гляди, аж мозги вывихнул…

Тептера понял, что с ней по поводу Топоркова говорить бесполезно – не прощён.

– А где Вадим?

– Нет Вадима. Уехал, – ответила Зоя, – в нацгвардию записался. В снайперы.

– В снайперы? – удивился Тептера, он всё ещё не мог привыкнуть, что где-то на востоке Украины идёт война.

– Ну да! – подтвердила Зоя. – Он же с Машкой, снохой нашей, в кружок ходил. Гад! Мать бы пожалел. Я и не знала. Оставил записку: «Мам, всё равно загребут».

Тептера хорошо знал Вадима, юнца, приехавшего с Украины к преуспевающему отцу. Крепкий, рыжеватый, с веснушками и ясными голубыми глазами. Заочно окончил в столице юрфак, женился, а теперь снайпер… Нет, не верил Тептера в происходящую войну, он понимал только одну войну – Великую Отечественную, которая была настоящей, а тут – какая-то выдуманная, бутафорская, инсценировка какая-то. Хотя по телевизору показывали реальные трупы, разрушенные дома. Ему даже казалось, помести его в район боёв, под свистящие пули, он так и не будет верить, и даже получив смертельную пулю в бок, скажет: «Нет, хлопцы, це не война, це недоразумение».

21

Тептера в течении лета навещал Топоркова, в сентябре его вывезли к нему в коляске. А через две недели из диспансера позвонили:

– Сегодня днём, – сказала женщина, – в двенадцать часов, умер пациент Михаил Топорков, диагноз – сердечная недостаточность.

– Умер?

Тептера похолодел.

– Вы кем ему приходитесь?

– Я? Знакомый. Вместе работали.

– Есть у него родные? Кто может забрать тело?

– Нет, – сказал Тептера, – с женой развёлся. Сын в армии. Сноха есть. Можно узнать в справочной – город Новосибирск, Мария Чёрная. Не будете. Да, вряд ли она оттуда приедет. Они виделись-то раза три.

– Хорошо, – сказала женщина и повесила трубку.

Топорок, да-а… Стало нестерпимо жаль его. Так глупо кончил. Судьба… И ведь не знаешь, где… Может, и тебя казённый трактор в яме прикопает. Тептера тоже, как Топорков, жил теперь бобылём, девушка его ушла, близкая родня перемёрла. А молодёжь, что сыпанула в Россию на заработки, – где их сыскать? А впрочем, какая разница, как гнить – в костюме или мешковине. Всё одно вонять, как протухшая рыба.

Тептера взял телефон, выбрал первый номер в графе «входящие», нажал на услугу «вызов».

Трубку подняла женщина:

– Приёмная.

– Я – приеду, – сказал Тептера. Произнёс чётко, разделяя слова.

После паузы у него спросили:

– Что? Куда вы приедете?

– К вам. Заберу Топоркова.

– Погодите. Куда вы звоните? Какого Топоркова?

– Я звоню в психиатрическую больницу города Яхрома. Это больница?

– Это приёмная психиатрической клиники в городе Яхрома. Какой Топорков?

– Мне сейчас звонили с этого номера, сказали: умер, – уже спокойней проговорил Тептера, поняв, наконец, что телефон многоканальный.

– Пациент Топорков? – уточнили у него.

– Да.

– Хорошо, я сообщу заведующей. Приезжайте.

Тептера выехал из Москвы на старой «Волге» с крепким багажником, сваренным из арматуры, которую взял за тысячу баксов. По пути купил белой материи, гроб и крест, закрепил на крыше и помчал по извилистой Дмитровке.

В морге, флигильке, куда он с трудом дозвонился, нажав закрашенную охрой кнопку, ему велели подождать. Через полчала дверь открылась и санитарка спросила у него:

– У вас какой? Молодой или старый?

Топорков молодым не был, и Тептера сказал, что старый.

– Тут два старых, – сказали ему, – сейчас принесут, вам нужно опознать.

Вскоре его пригласили в тесную комнату, прихожую. На алюминиевой каталке он сразу увидел голого Топоркова. На полу лежал ещё один труп, его принесли в простыне. Очень сухой старик, ноги колесом, череп без мяса – если снять кожу, можно сразу использовать, как экспонат.

У Топоркова лицо синее, чуть повёрнутое на бок, весь седой, а в паху волосы тёмные, прежде скрюченная нога выправилась, красиво вытянута, покрыта лиловой полосой.

«Чё, его задушили, что ли? – подумал Тептера, разглядывая лицо. – Как удавленник…»

– Этот? – спросили у него.

– Да.

– Погодите немного, сейчас будет вскрытие.

Тело, уложенное в гроб, отдали только через два часа.

– А где у вас автобус? – спросила санитарка, увидев с крыльца, что Тептера припарковал у крыльца «Волгу».

– А я на багажник!

– Разве можно? – спросила санитарка, невольно любуясь Тептерой.

– А кому какое дело? И кто узнает? я ж сюда также пустой гроб вёз.

Он открыл задний багажник, наполненный хламом и инструментом, достал молоток и гвозди, поднялся в прихожую, куда выкатили гроб с телом. Топорков лежал вымытый, одетый в саван, как монах.

«Ну, Миша, будь!» – посмотрев в лицо, сказал дрогнувшим голосом, поднял крышку гроба, увидел в гробу свою тень, падающую от лампы за спиной, обошёл с другой стороны, чтоб не прибить себя во гробе, опустил крышку и умелыми ударами забил блестящие гвоздики. Затем в изголовье да в изножье туго обмотал гроб брезентовой шлеёй – для верности.

– Есть у вас мужичок – помочь? – сказал Тептера, расплатившись.

– Лё-ша! – крикнула женщина в глубь помещения, – Лёша, помочь надо.

В служебном проходе появился мужик средних лет, в чёрной спецовке, дворник или охранник.

Они подняли вдвоём гроб, спустились по ступеням и установили на верхнем багажнике.

Тептера, будто коня седлая, ходил вокруг, прочно связывая и проверяя узлы. Затем сел в машину, сморщился у руля – она вся задрожала, глухо стуча внутри закрутившимися маховиками, тронулся, начал тихо разворачиваться.

22

Тептера гнал машину, куда глаза глядят.

Денег в обрез, подмосковные кладбища дорогие, а если обратиться по прописке, взмокнешь мотаться по конторам – с покойником на крыше, с пробками на дорогах.

С благостным нутром, как из церкви вышел, без мыслей, без тревог, ехал часа три – подальше от столичной области – страны лихоимцев. Проезжал селения, но бедности сплошной не встречал, бельмом возникали коттеджи, дорогие иномарки у ворот. Под золотыми берёзами угадывались кладбища, но и там мелькали шалаши из венков, мраморные кресты и памятники – признак достатка, а значит, в административных конторах сидит здесь склизь да скользь, с каждой уборной на обочине готовая наварить больше, чем в ней дерьма.

Но и уходить на окольный путь не хотелось – по асфальту машина катилась ровно и не мешала внутреннему состоянию покоя. А свернёшь, пойдут ухабы, Топорок станет биться о крышку