Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

были родом из Нижней Туры. Они убили в Киеве милиционера, забрали пистолет и поехали на угнанной «Волге» – куда глаза глядят. Остановились в Казани, присматривались к сберкассам, даже к госбанку, но брать не решались. Выбор пал на кафе «Осень»; это был предпоследний объект в маршруте инкассаторов и обещал куш. И вот тёмной осенней ночью со двора к служебному входу кафе подъехало инкассаторское такси. Когда один сотрудник вошёл в кафе, налётчики доской подпёрли дверь снаружи. Выстрелами в упор убили таксиста и старшего инкассатора, при котором был мешок с банковскими бандеролями. Деньги они спрятали на болотах по улице Короленко, утром купили в универмаге новые костюмы и укатили в Сочи. Они куражились полтора года. Даже ездили в Казань за остатками денег. Открыто сушили подпорченные на болотах банкноты на бельевой верёвке с помощью прищепок…

Их сдали любовницы.

Фамилии налётчиков – Сидоров и Казаков. После вынесения смертного приговора Сидоров, боксёр-разрядник, человек с железной волей, усиленно готовился к побегу. В камере смертников бегом на месте накручивал десятки километров. Отрабатывал удары и отжимался от пола по триста раз.

Администрация тюрьмы, конечно, была этим обеспокоена. И суд состоялся в изоляторе.

Сидоров ни в чём не сознался, говорил: «Я всё унесу в могилу».

Раскладку дал молодой Казаков. Не из трусости, а просто раскаялся. Он понимал, что за три трупа, среди которых был и милиционер (убивал всех он: Сидоров нарочно марал его в крови), – за три трупа ему, как ни колись, всё равно – вышка. В общем, их расстреляли.

Следующим гангстером, споткнувшимся о казанский банк, был некий Артур Митт, прибалтиец, знатный медвежатник. Вертелся он и у касс. Для разминки кое-что взял, но выдали стукачи; арестовали его накануне крупного ограбления. Из тюрьмы он бежал. Хотел отомстить казанским сыщикам и вернулся; наметил банк. Его опять сдали сами бандиты…

Но одна сберкасса в те годы была всё-таки в городе взята.

То, что не удалось сделать гангстерам и медвежатнику имперского масштаба, сделал мальчишка. Тут впору вспомнить поговорку «Новичкам везёт».

Однажды зайдя на почту, где помещалась заодно и сберкасса, школьник Шмаков запомнил следующую картину: кассирша пересчитывает крупную пачку денег; посетителей нет, лишь рядом позёвывает служащая почты; час послеполуденный, сонный, безлюдный…

Шмаков крепко задумался.

Тогда у него имелся собственный пистолет марки «ТТ», тяжёлый, воронёный, знобко пахнущий машинным маслом. Это было сокровище. Он обожал оружие. До того у него был самопал – с прицельным устройством и спусковым крючком, заряжался порохом от семи спичек, но при этом имел немалую мощность. Шмаков потерял его, катаясь на велосипеде.

И вот он увидел настоящий «ТТ». Это было поздно вечером, когда возвращался с боксёрской тренировки. Из переулка вывернула хмельная пара: мужчина с потрёпанной женщиной под руку. Мужчина сам был весь взъерошен, пальто настежь, а свободная рука на отлёте держала… пистолет. Удивительное дело! В сумерках никто этого не замечал. Да и не мог подумать!

Пара прошла к остановке трамвая на Жданова.

Шмаков стал как вкопанный. Он не мог до конца дать себе отчёта. Уходили драгоценные секунды…

Если догнать и ударить в печень, тот рухнет. Подружка лица налётчика не увидит, не запомнит: темно.

Шмаков запрыгал на месте, совершая разминку.

Он чуть не струсил, не вильнул мимо, когда выбежал из-за угла. Уркаган (он стоял, а не шагал, как рассчитывал Шмаков) начал поворачиваться к нему левой стороной корпуса, тем самым отводя от удара печень. И тогда Шмаков, подскочив, нанёс удар в шею. Сверху. Услышал лишь короткое «Хэх!..»

Шмаков вырвал пистолет и помчался в сторону посёлка Ометьево – в осеннюю тьму; сзади материлась женщина…

Прибежав во двор, вошёл в курятник и включил свет. На шестке сверкнули бисеринки глаз обеспокоенных хохлаток. Он с восхищением разглядывал тяжёлую машину, с угрожающе чёрной бездной ствола. Передёрнул затвор и посмотрел на курицу. Раздался грохот. Курица упала наземь как мокрая тряпка…

У Шмакова созрел план. Однажды вечером пошёл на пробный манёвр в сберкассу. По пути переживал, как бы не привлечь подозрения служащих. Но когда вошёл – тотчас поймал на себе взгляд кареглазой девушки и отвернулся. Посетителей было три человека: мужчина и женщина возле окошка коммунальных оплат, у почтовых весов седая женщина готовила к отправке бандероль.

Шмаков стал у окна почтового отделения, прочитал каталог, решил купить конверт; между тем подумал: хорошо, что смикитил опробовать ситуацию. Оказывается, дверь за стойкой сберкассы – не чёрный ход, а выход в помещение, где сидят служащие. До этого отметил, что на стеклянных дверях главного входа ручки-дужки повёрнуты не вверх, а стороны. Так что блокировать двери изнутри придётся не бруском, а скобой.

Его не так озаботила дверь в служебное помещение, как наружные окна: из тёмной улицы было видно всё, что происходит в освещённом холле, – прямо на него глянула с тротуара и даже задержала взгляд проходящая женщина; не успела она пройти, как посмотрела долгим взором другая… Он купил конверт, надо было уходить, – и, уходя, вновь заметил, как глянула из проёма окошка кареглазая служащая…

Он вышел. У киоска напротив купил газету и обернулся. Жёлтые квадраты освещённых окон резко выделялись на фоне здания. «Днём они будут отсвечивать», – успокоил он сам себя.

Шмаков приходил на почту ещё два раза, и с каждым посещением открывал для себя новые мелочи, которые могли помешать при налёте. Почта, кроме служебного хода на улицу, идущего через длинный коридор, имела ещё один чёрный ход, гораздо ближе к залу: это была дверь для разгрузки корреспонденции, и в ней имелось врезное оконце…

Первоначальное решение взять кассу, – невольное, отчасти даже весёлое, казалось теперь делом трудным. С каждым посещением умножалась тревога, усугублялось чувство ответственности, и были мгновения, когда начинал осознавать, что, хоть и не лезет в чужой карман, а всё же он – вор. Однако это был поступок романтический. Ему казалось, как часто бывает в юности: всё, что он теперь ни делает, есть пробный вариант; впереди – вечность, именуемая жизнью (с отсутствием философского понятия срок), и он успеет пожить истинно, правильно. А пока – не жизнь, всего лишь репетиция…

Он как бы наблюдал за собой со стороны, старался нравиться себе. Себе и ещё одному человеку…

Её он называл «существо звёздного порядка». Её звали Катя. Редкое (для девушек того времени) имя. Она была уже студентка, на три года старше его; голубые глаза и модная стрижка осветлённых волос; быстрая и умная.

Для него, провинциального школьника, всё было в ней необычайно: и лицо, и взрослый грудной смех, и