Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Словом, уйти по закону – через психушку – мне не удалось.

Хотя и там предлагали побег. Однажды ночью четыре плейбоя симулировали дизентерию. Это такая болезнь, которая не терпит отлагательств, – и контролёр растерялся, отпер сразу четыре двери… Была драка, исход не удался… Интересна другая попытка. Со мной сидел некий Лоссак. Это был человек, что называется золотые руки: посадили за фальшивки, по которым кто-то получил бесплатно десятки ВАЗов. В дурилке он работал художником, делал плакаты, запрещённые тушь и фольга у него имелись. Он изготовил из хлеба пистолет марки «ТТ» – как живой: воронёный, даже затвор передёргивался, шурупы блестели машинным (подсолнечным) маслом; с помощью фольги изготовил кинжал, вместил в пачку из-под «Беломора» «рацию». Через медсестру вызвал начальника оперчасти: мол, есть кое-что настучать. Тот явился. А тут дуло в нос… Опер должен был провести Лоссака к начальнику режима, и те вдвоём, реальной власти будет достаточно, выведут его за пределы тюрьмы. Режимника на месте не оказалось, пока искали, на пару обратили внимание: странно идут – опер впереди, а зек сзади…

Потом «Энштейна» чуть не закололи насмерть. Опер мстил за свою трусость. Били. А как же? Ничего страшного – бить сумасшедших. У нас и умных лупят. А слишком умных – убивают. У нас всегда так: кто работает, тот не ест; кто украл, тот осуждает; битый не битого везёт и ворон соколу глаз выколет. Глянь по погостам: на могилах жертв пляшут их убийцы. Россия… Н. В. Гоголь однажды сказал: «Страна дураков». Он ошибся. Страна мерзавцев!

Каждый день Шмаков что-нибудь рассказывал. С забавными уточнениями, порой не без лирики, освежая внимание девушки юмором. Дина приносила ему кофе и сигареты, садилась возле ног на пол, на тёплый ворс расстеленного тулупа, и слушала. Кроме удовлетворённого любопытства, лицо её выражало ласковую, почти родственную гордость за него, за то, что пришлось ему пережить.

– Скажите, каково было с вашим характером, с вашей лирической душой жить среди жестоких людей, убийц, садистов? Ведь вы такой мягкий…

– Ты меня переоцениваешь, детка.

Он погладил её по голове, в силу насмешливой лагерной привычки изображая старого, сентиментального палача…

– Однако спасибо. Хоть один человек отметил мытарства…

– В тюрьме унижают всех подряд? – спрашивала снова Дина.

– Библейское выражение «козёл отпущения» звучит в тюрьме убийственным каламбуром. Является этим козлом зэк – опущенный. Он как бы крайний, виноватый – в чьей-то отдельной беде, в тяжкой судьбе всех несчастных, – и над ним измываются скопом. «Опускают» обычно подлянщики, шестёрки. Ведь об этом сейчас везде пишут. Даже те, кто тюрьмы и не нюхивал. Интересно? Ну извини… Например, унитаз находится в камере. Если припала нужда, необходимо по правилам сначала открыть питьевой кран, чтобы вода бежала. И после, сходив по нужде, не прикасаясь к крану осквернёнными руками, ополоснуть их.

У некоторых заключённых столь велико горе, тяжелы переживания, что они поневоле становятся рассеянными. И делают трагическую ошибку.

Подлянщики, выбрав жертву, зорко следят за ней и, подловив на промашке, поднимают в камере визг. К нему присоединяются другие, из тех, кто сам боится проштрафиться. И полкамеры тычут в провинившегося пальцем, вопят, начинают издеваться. Униженный человек, «чушпан», всегда смешон, жалок, и вызывает чувство омерзения даже у более совестливых.

Увы, тюрьма не исправляет, она лишь карает да воспитывает жестокость. Ты слыхала, как выращивают крысоедов? Сажают в бочку несколько крыс, и самая сильная из них от голода всех поедает. Так происходит и в тесных камерах. Только человека съедают морально. Ради жизни, ради воспитания своей криминальной порочности, иначе погибель.

Особенными зверствами отличаются малолетки – контингент, как доказано психологами, жесточайший. Идеализация уголовного мира, безрассудство, упоённая кровожадностью стадность превращает их в палачей. Можно на улице увидеть юнца, вешающего кошку, – вот из таких детин сбиваются камеры. Например, входит в камеру мальчик, хиленький, робкий. К нему бросается другой, величиной со шкаф, который может кулаком уронить лошадь. На воле он уже пять лет жил активной половой жизнью. Новенького сбивают на пол, душат, острая заточка царапает сетчатку глаза… «Или пику в глаз, или в … – раз!» – кричат ему, и он всем детским, щенячьим нутром сознаёт: пощады не будет.

После он лежит под шконкой (там его место) с широко раскрытыми безучастными глазами. Физическую боль заглушает боль душевная. Жизнь сломана. Любимая девушка будет плевать в его сторону, и как он после будет смотреть в глаза матери, тем более – отцу?

О подобных мерзостях известно администрации. Но жалоб нет, жертва не напишет: душа ещё помнит о кодексе мальчишеской чести.

Для соблюдения порядка в каждую камеру поселяется «пахан». Это заключённый от взрослых с более положительной характеристикой и лёгкой статьёй. Но в камере он не смеет пикнуть: как бы самого не съели…

На «малолетке» те же правила, что и на «взросляке». Нельзя идти в туалет, когда на столе стоит пища или кто-нибудь жуёт, хотя бы сосёт конфетку. Если даже на столе стоит пустая кружка. Когда надо кого-нибудь опустить, договариваются. Сидит мальчик на унитазе и с ужасом видит, как на тумбочке вырастает миска, или кто-нибудь из сильных камеры, глядя на него, нагло жуёт пряник. Это заклание…

По иронии судьбы такими жертвами становятся ребята совестливые и потому в содоме – неконтактные. Они вызывают всяческие подозрения, антипатию, и их уничтожают.

Нынешние юнцы – далеко не дети. Поговоришь с такими откровенно – и можно пополнить кое-чем извилины. В смысле физики – каждый третий из таких может повалить двоих взрослых, причём не шевельнув и пальцем, – раздарит фофаны пяткой.

Наши малолетки содержатся в одном корпусе со смертниками, окна выходят в один двор. По ночам «вышаки» рассказывают мальцам о своих подвигах. До боли знакомый голос «Робин Гуда» в ночи, в потрясающей тишине, когда все камеры замирают, порождает восхитительные образы в душе подростка…

– А как малолетки относились к вам? – осторожно спросила Дина.

– В тюрьме уважают «медвежатников», – сказал Шмаков, – это люди, работающие по банковским сейфам. Я брал кассу. На малолетке меня встретили как героя; у меня самого, у дурака, был рот до ушей. Гордился своим делом, даже персонал обслуги за глаза указывал на меня: это тот, который…

Ночью в тюрьме переговариваются через окна. Друг друга не видят, там вместо решётки металлические жалюзи. И вот какой-нибудь Петя кричит Мите:

– Митяй, сколько дали?

– Десять! – вопит тот.

– Ништяк!

Это значит: хорошо, молодец!

– Мне кажется, что вы не могли издеваться над другими. Даже защищали слабых… – говорила Дина.

– Что я мог сделать? Это система.