Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Промокнув салфеткой губы, она хотела пройти мимо. Он остановил её.

– Так как, говоришь, звали-то?

Она остановилась, брови нахмурились… но, с видом, будто так и не поняла вопроса, двинулась дальше…

Шмаков поймал её за руку:

– Дин, как звали твою маму?

– А-а!.. – она прояснённо улыбнулась и, замерев, стала глядеть перед собой, моргая ресничками. – Кадрия. Я же вчера вам говорила. А что?

Она повернула к нему лицо под шалашиком волос и ослепила начищенными зубами…

– Гм… ничего, – проговорил, замявшись, Шмаков.

Не прошло и минуты, он вновь к ней обратился:

– Тут что-то у меня не клеится… Ты вчера говорила, что не знаешь, в какой институт перевелась твоя мать. Так? Так. Она у тебя с высшим образованием была?

– Да.

– Так вот, тут накладка получается, – сказал он. – О том, где она училась всего один год, ты хорошо помнишь, а вот о том, где училась четыре, почему-то запамятовала…

Она молча опустила голову. Видно было, что ей не нравилось то, что дело берёт такой оборот.

– Отвечай, промокашка! – нажал он. – Ну… Чего ты покраснела?!

– Я всегда краснею, когда меня несправедливо обвиняют! – затараторила она, пытаясь защититься.

– Как звали?

– Кадрия.

– Вот тут ты и прокололась! – закричал он. – Три месяца назад ты мне говорила, что твоя мать – немка!

– Да, – подтвердила она, испугавшись его вида. – По отцу. Предки из обрусевших немцев, – и глянула робко… – А что? Иностранцы сейчас в моде. Все хотят за них замуж.

– И ты за ними на четвереньках?…

– У них хоть деньги есть.

– Как же ты цинична. Я думал, ты другая, не такая, как все.

– Я не хочу жить в нищете.

– А зачем тогда со мной водишься?

– Не знаю.

Помолчали.

– Кадрия? – переспросил он. – Гм, Кадрия… – и ехидно улыбнулся. – Прямо детектив. Она же Кадрия, она же Катя, она же, блин, радистка Кэт!

Он преобразился, покрутил шей, будто жал невидимый галстук. Ещё раз в упор посмотрел на Дину.

– А может, это не та Катя Штин? – хрипло проговорил он, схватив её за плечи. – Может, другая, а?..

– Не знаю. Ведь вы сами что-то там решили… – сказала она, глядя ему в висок.

Он сильно поморщился, опустился на стул. Затем приглушённым голосом произнёс:

– Ты заранее знала, что Катя – твоя мать?

Она молчала.

– Ну?..

– Я… я только недавно начала об этом догадываться, – пролепетала она. – Вчера…

– Не ври! Зачем тогда ты изменила её имя? Кадрия! Да ещё ханум!.. Наврала с три короба!.. Для чего? Чтобы скрыть? И чего скрыть?

– Я не вру. Наверное, у бабушки её звали по-татарски – Кадрия. И везде у татар Катя – это Кадрия. Александр – это Искандер и так далее…

– А ты знаешь, что фамилия Штин – русская? Со мной сидел некий Штин. Эту фамилию носят те, чьи предки вместо «щи» говорили «шти». Есть, например, Ащеевы. Их предки произносили «аще» вместо «ещё». Уж это я копал основательно… А кто вообще твой отец? – вдруг спросил он.

– Отец?.. Человек.

Он смерил её взглядом.

– У тебя паспорт имеется?

– Имеется.

– Поехали за паспортом.

– Зачем?

– Надо.

– Уже ночь!

– Одевайся!

– Не буду!

– Я сейчас тебя отлуплю как сидорову козу! – взорвался он.

Взял её за грудки и тряхнул. Голова её замоталась, как у тряпичной куклы.

– Уж не думаешь ли ты, что я – твоя дочь?! – закричала она, вытаращившись.

В зрачках её мелькнуло жало решимости, какой-то мстительный интерес. Как удар плети он ощутил это неожиданное «ты!».

– Да если бы ты была моя дочь, я давно бы повесился! – он будто нарочно раскручивал обороты.

В лице её мелькнул ужас оскорблённости.

– А жаль! – съехидничала она, тотчас взяв себя в руки.

– Что – «жаль»? – не меньше был готов оскорбиться и он.

– Жаль, что я не ваша дочь…

– А то бы?.. – он так хотел оскорбления…

– А то бы… – она усмехнулась, – посмотрела бы, как вы передумываете…

– Одевайся, чёртова кукла! – он встряхнул её. Схватил обеими руками за запястья и потащил к вешалке.

– Не-хо-чу!

Она яростно сопротивлялась. Вырвала кисть и, забравшись на обувную лавку, перешагнула через замок их рук, села на этот замок верхом. А затем зажала коленями и начала мять, щипать свободной рукой его пленённую ладонь.

– Дина, пойми меня, – присев, говорил он ей в спину. – Пока я не увижу паспорт, я не успокоюсь.

– К… кукиш! – она ущипнула руку, и укусила бы, если дотянулась. – Гадский… папа!

– Ах так!

Подсев, он приподнял её и, не успела она закричать, как отнёс и кувыркнул через голову на кровать. Она бухнулась навзничь – головой к нему, ногами к подушке, вывернувшийся подол закрыл пол-лица…

– Дина, пойми меня…

– Фрр! – она сдула с губ край подола, – что я должна понять?!

Недоумённо глядела на него, лёжа вверх тормашками, наморщив лоб…

Когда ехали в такси, она украдкой, с весёлым любопытством посматривала на него в темноте, вглядывалась в выражение лица…

Они вышли на Волгоградской. На главной улице скупо горели фонари. Тёмный двор, по которому они шагали, иногда освещался фарами идущих на поворот автомобилей, яркий свет метался по гаражам, тень берёзы протаскивало по стене дома, разрывая на неимоверную ширину, и вдруг срывало на крыше.

Подъезд запирался на ключ, лампочки внутри были целы, и на лестничных площадках было светло.

Дина поднималась скоро, – и в этой стремительности, деловой быстроте он почувствовал угрозу своему существованию… У двери квартиры она обернулась и посмотрела с холодной улыбкой, как на уличного типа: ждать здесь, и позвонила. Что он делает? Ведь она чужая! Странно, только теперь до него дошло, что у этой девушки есть дом, своя крепость, в дверь которой она может свободно звонить. А робость её в гостях – всего лишь от воспитанности, да от его эгоизма, да невнимания к даме. А в том, что она дама, он тоже убедился только сейчас, когда спешил за ней по лестнице, сквозь стоялый запах бетона упиваясь ароматом её духов. Этот аромат, казалось, усиливался элементами её изящества: распущенными волосами и безукоризненным разбегом швов строгого пальто.

Она вошла в квартиру, и её долго не было.

Прошло минут пять. Прошло десять…

Его охватила тревога, показалось, что он потерял её навсегда. Дома он грубил ей безнаказанно, а ведь на эту девочку, кажется, никто никогда не кричал; как он скучен! и потом его годы…

Звонить он не смел. Там, за дверью, жила её тётка, которую он почти не знал. Слышал лишь голос, – властный голос обрусевшей татарки, речь которой отличалась не акцентом, а неуклюжим подбором фраз.

Это было в начале встреч; Дина