Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Нет, это вам! – настаивал Шмаков с улыбкой, соображая при этом, что более идиотского выражения лица у него, наверное, не было в жизни. А между тем наблюдал сокрушающее действие своей лести.

– Нет, нет, мне не надо, – повторяла тётка, – давайте их сюда. Я посажу их в вазу над кроватью Дины.

Она прижала цветы к груди и удалилась в глубь квартиры.

– Проходите. Дина сейчас придёт. Ушла в библиотеку.

Шмаков вошёл.

У двери его молча встретил чёрный пудель.

– Джина, нельзя! – кричала тётка. – Это друг нашей Дины.

Прихожая «хрущобы» была очень мала; несмотря на это, в ней помещались трюмо и целый трёхстворчатый шкаф с антресолями; у входа размещалась небольшая вешалка в три крючка, за ней виднелась заклеенная обоями потайная дверка к вмонтированному в стену электрическому счётчику (бег его колёсика тётка умеряла путём втискивания под стекло кусочка фотоплёнки, как рассказывала Дина, уча Шмакова экономно жить).

Гостиная была заставлена ещё пуще. Тут умещалось два дивана. Два складных стола. Два торшера. Сервант. Телевизор с тумбочкой. Ещё один трёхстворчатый шкаф, без антресолей, но со скарбом сверху, который прикрывала прислонённая к чемодану картина «Сватовство майора». Посреди зала находилось пианино, перед ним – четыре зачехлённых стула, похожих на пианистов, с опущенными на колени руками. Наконец, три широких плоскости – три стены (не считая той, где окно), а также пол, были закрыты большими коврами. Казалось, если бы было возможно, тётка закрыла бы ковром и потолок. Между коврами, в свободных проёмах висели гирлянды искусственных цветов и мандолина.

Усадив Шмакова в кресло и разрешив курить, тётка исчезла в кухне.

– Я готовлю ёжики! – кудахтала она, – сейчас придёт Дина, и будем кушать!

Тесноту комнаты усугубляла духота, жар шёл из кухни. Тело Шмакова покрылось липкой испариной, а на груди образовалась капля и с щекотливым холодком сбежала к животу.

Тётка и вправду, как уверяла Дина, оказалась женщиной простой, наивной. «Наверняка взбалмошная», – думал Шмаков. Его подозрения относительно жёсткости её нрава, вызванные минуту назад у двери, развеялись. Строгое лицо было не выражением характера, а скорее профессиональным признаком экс-служащей банка, как, например, монументальная каменность физиономии у старой учительницы.

Он заметил, что она не любопытна. Природа? Или воспитанность?

Если она выходила к Шмакову с вопросами, то они задавались лишь в отношении Дины: не жаловалась ли на боль в грудной клетке, на ломоту в правой ступне? У девочки был сильный бронхит, а в ноге сидела целая «палка».

Дина росла под строгим приглядом. Её выпускали гулять лишь на час, вечерний брегет – в восемь, на ночь – куклы и книги. Девочка не знала ни родной Казани, ни её окрестностей, ни разу не купалась в Волге. Она больше была знакома с улицами южных городов, куда одинокая тётка вывозила её ежегодно. Да и там буквально носила на руках: если шёл ливень, закидывала, как куль картошки, на плечо и шла через несущиеся потоки, лишь бы «детка» не простудила ноги. И если та, сгорая со стыда, щипала тётку за спину, тётка лупила её кулаком по заду, печатая синяк, и на всю приморскую набережную голосом казанской товарки величала Дину «Придурком!», – почему-то в мужском роде. С детства лишённая самостоятельности, девочка так и не научилась плавать даже на море. И до сих пор помнила ужас, пережитый на берегу: вдетая в надувной круг, ползала в волнах у самой кромки, подобно буксиру, взад и вперёд, – и вдруг потеряла под собой опору!.. О, надо было видеть искажённое страхом лицо акселератки, когда берег огласил нечеловеческий крик: «Тётя, я руками дна не дос-та-ю!..»

Тётка Роза между тем колдовала в кухне над «ёжиками», мучила в дуршлаге на пару, сообщая, что это любимая пища «Пипочки».

Она была озабочена наступающей датой – пятнадцать лет со дня гибели родителей Дины. Дата приходилась на субботу и совпадала с разницей в один день с Родительской. Шмаков выразил желание, что поедет на могилу вместе с Диной. Тётка продолжала между тем, что кладбище далеко, в Самосырово, ехать неудобно, то есть отвозить туда инструмент и материал: нужно поправить покосившийся памятник; землю уже подсыпали, но он всё клонится набок. Просто беда!..

– Это устраняется просто, – сказал Шмаков, недавно наведший порядок на могилах своих родственников. – Под основание памятника закладывается два железных уголка, или пара труб. Так, чтобы концы упирались в материковую почву. По сторонам могилы…

– У меня уголки есть, я принесу, – тотчас добавил он, заметив на лице тётки озабоченность. – Я всё сделаю.

Шмаков, кажется, не сразу понял, что они говорят о могиле Кати. И с медленным холодком в груди осознал, что ведь именно она лежит там, куда они с Диной на днях поедут. Он уже начал сомневаться в подлинности прошлого. Не за давностью лет, а – наоборот: слишком часто об этом в последнее время думал, и оно утратило очертания, как теряет смысл часто повторяемое слово. Казалось до удивления странным и само фамильярное присутствие в этом доме образа Кати, её имени – человека из другого измерения. Как-то вдруг она вошла в семью этой женщины, стала родственницей? Ведь наверняка посещала и эту квартиру.

Шмаков невольно покосился на стены и потолки…

– Вот так – без мужчины, – продолжала, вздохнув, тётка, – и ремонт, и покраска, и мешок картофеля на четвёртый этаж притащить…

Шмаков с сочувственной улыбкой кивнул, хотел, было, спросить: а почему ж без мужчины? Видная женщина… Но вопрос показался ему панибратским, ставящим на одну возрастную отметку с тёткой, тогда как он хотел оставаться всего лишь женихом, молодцем. Тем более сама тётка, говоря об их паре, назвала их сегодня два раза «ребятами».

Неожиданно пришла Дина. Отперла дверь своим ключом. И, проходя на кухню, мельком глянула на Шмакова, улыбнулась смущённо.

Она тихо вышла к нему через минуту. Приветствовала склонённой головой, пальцы перебирали кружева чёрно-белой пелерины: так скромным образом она показывала свой новый наряд…

Последовала команда тётки:

– Детки, кушать!

В тесной кухне, заставленной двумя холодильниками, тумбами и телевизором, тётка, стоя за спиной, угощала молодёжь. «Ёжики» были выпарены до предела, Шмаков же любил мясо недоваренное, сочное, но – хвалил; тут были и томаты, и острая приправа, чернослив, урюк, лимоны, собственной выпечки пироги с творогом и вареньем, – всё, что Шмаков не очень жаловал.

Дина налегла на еду с аппетитом, но ела неторопливо. Вилкой скребя по фарфору тарелки, изящно мучила рыхлую плоть того, что раньше называлось мясом.

Шмаков одолел, что ему дали, и хотел идти курить.