Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

студентка, медалистка, наряжала в общежитии ёлку, сорвалась со стула, ушибла колено. Пошла саркома, ампутировали ногу, потом девочка умерла. В девятнадцать-то лет! У матери на руках!.. А другая девочка, восьмилетняя, руку ушибла о косяк, всё канючила: «Ой, болит, мама!» Тоже умерла. Как подумаешь, жуть берёт. Время какое-то дурацкое. До войны рака, кажется, и в помине не было.

– Почему же? – вставил Шмаков, чтобы поддержать разговор. – Ещё Чехов писал, что при болезни рожей раковые клетки не размножаются. Значит, был…

– Я умру, всё ей оставлю!

Тётка не имела таланта слушать и если давала собеседнику выговориться, то для того лишь, чтобы самой перевести дух.

– У меня сердечное давление, – продолжала она. – Я долго не протяну. О, Вади-им… Бросьте! Я представляю ужас девочки, когда она придёт домой, а я лежу в прихожей… Когда умерла бабушка, Дину до того потрясло вот это… явление смерти, что несколько раз она была в обмороке. До того ослабла, что не могла хоронить. Бабушка умерла в другой квартире, девочка не в состоянии была там находиться, поэтому мы квартиру продали. Немного поправили бюджет. Я сейчас ещё и подрабатываю гардеробщицей в школе. Пока хватает. Всё для неё. Ведь она сиротка.

Рассказывая это, тётка принесла ещё кофе, добавила в вазу печенье, конфет.

Хлопоча, она держалась от Шмакова как-то на расстоянии, и если нужно было обойти столик, то делала это с дальней, пусть даже узкой, стороны – протискивалась.

– Хорошо, что она не видела, как погибли её родители, – продолжала она. – Это фильм ужасов! У брата был «Москвич». Они ехали с работы. Обогнали КамАЗ. А КамАЗ этот буксировал другую большую машину. Методом частичной погрузки, как говорили в суде. И вот, когда машины поравнялись, у буксирующего от нагрузки выстрелило в сторону колесо. Представляете вес спаренного колеса, да ещё выстрел, как из пушки?! И прямо в бок «Москвича». Он сразу загорелся, взорвался. Они даже дверь открыть не успели…

Вот так Дина осталась у меня на руках. Я люблю её больше жизни, хотя в нас нет родственной крови.

– Погодите, как это?

– Так! – весело улыбнулась тётя и развела руками.

Она не долго поиграла в тайну. Лицо её опять стало серьёзным, даже печальным:

– Вы знаете, я сестра её папы, а папа у Дины приёмный, то есть она – приёмная дочь.

Бывают минуты, когда человек каким-то звериным чувством определяет опасность, и как бы он не вилял, опасность его настигает. Шмакова не то что охолонуло, он почувствовал, будто с него содрали – с надлежащим холодком – снизу вверх кожу, и последний озноб пришёлся на темя, откуда в крайнюю очередь слетел скальп.

– Я… паспорт видел…

– Он удочерил Дину, когда ей было полтора года. Катя пришла к нам с ребёнком. Честно говоря, сначала я была против…

– А кто её отец? – невольно спросил Шмаков; вопрос был пикантным, и он почувствовал неловкость: мог несправедливо показаться в глазах тётки одним из тех мелочных женихов, что склонны к проявлению недостойного любопытства.

– Не знаю, – ответила тётка. – Она не говорила.

Они помолчали.

Наконец тётка то ли вспомнила, то ли решила быть откровенной до конца.

– Хотя у меня были подозрения, – сказала она, – что он уголовник.

– Дина, кха!.. знает об этом?

– Нет.

Наступило молчание.

– Но, может быть, и знает, – задумчиво произнесла собеседница. – Ведь соседи, сами знаете… Каждый считает своим долгом сказать ребёнку за тайну правду. Увести в уголок, пожалеть сироту… В детстве кое-какие вопросы у Дины возникали. Но после она ушла в себя. Вы не смотрите, что она такая наивная. Это только на первый взгляд. Больше прикидывается. А на деле это – кремень! Ух, люблю её!.. Как вам сказать… Дина закалена в чреве матери. Катя не хотела рожать ни в какую. Но врачи категорически запретили делать аборт. Всякая попытка могла привести к летальному исходу: у Кати с кровью было что-то не так. Но она не послушалась, травила зародыш, легла в больницу; плод чудом сохранился. Теперь моей девочке суждено хорошо жить: уж слишком много она, ещё не явившись на свет, претерпела.

Братишка знал Катю ещё до беременности. Прилип к ней, к животу привык, так что ждал ребёнка как своего. Они поженились через год после родов. Девочку сначала звали Анна. Брат потребовал, чтобы переименовали: думал, что имя Анна связано с отцом девочки. Таково было его условие перед удочерением. Сама Катя так и не успела сменить фамилию. По национальности она была из немцев, Штин. Из города Сарапул, на Каме. Там целые немецкие поселения, в районе улицы Пролетарской, их туда перегнали во время войны.

– Откуда вы знаете это? – перебил Шмаков.

– Я почему знаю?.. У нас в гардеробе одна тамошняя уроженка работает, она говорит, что там полно Штинов.

– Она, случайно, не пьющая?

– Кто?

– Гардеробщица.

– Нет. А что?

– Так. Впрочем, пустяки.

Тётка продолжала:

– Брат был несчастен. Очень ревнивый был. Они часто ругались. Тут вмешивалась и мама, тоже была против. Брат метался между двух огней. Кстати, тогда-то я и стала догадываться, что родитель Дины сидел: Ренат всё кричал про какого-то уголовника; мне даже кажется, что при своём ревнивом характере он недолюбливал Дину, может, даже каялся, что удочерил.

Сейчас вот успокоились, рядом лежат…

Шмаков чувствовал себя так, будто находился в палате, где лечат женские болезни. Катя. Удивительная Катя – и такая прозаичность! Идеализация девочек (наверное, потому, что не было сестёр) осталась у него с детства, и ошибок он им не прощал. В детстве он был влюблён в шестиклассницу. Её звали Элеонора. Однажды, летя по лестнице, богиня оступилась – отлетела в угол, он увидел сморщенное лицо, вкинутый подол и трусики. «Ой, Эля-я!» – с каким-то взрослым ужасом взмолилась её толстенькая подруга, протягивая к ней руки. И с болью в сердце, с брезгливой жалостью мальчишка почувствовал, что хрустальной Элеоноры для него больше нет…

Вскоре пришла Дина. Запыхалась, вероятно, бежала по лестнице. В прихожей сбросила туфли, уронила авоську. Направляясь в кухню, приостановилась, улыбнулась Шмакову как-то милостливо-ехидно. Она была в короткой юбке и чёрных капронах.

Шмаков сидел насупившись.

Его пригласили кушать.

Тетка подала «манты» – крупные пельмени с перцем; варенье, мёд, урюк, крупно нарезанные помидоры в сметане и апельсины.

Дина ела, как всегда, с удовольствием; хлеб отщипывала тонкими пальцами.

– Тётя, ты прикинь, – сообщала она, – у Шмакова дома даже апельсинов нет! Я у него скоро умру от голоду!

Она явно ему за что-то мстила.

– Не хулигань, – сказала тётка.

– А что? В хорошем доме всегда должны быть фрукты! Мужчина должен зарабатывать! – возразила Дина, с капризным