Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Когда она, подсев к нему на колени, обнимала за шею и нарочно медленно – с игривым мычанием – склонялась, чтобы прикоснуться губами к щеке, – он чувствовал, как глупо становилось выражение его лица в ожидании этого поцелуя; особенно неприятно было оттого, что Дина это глупое выражение в упор видит.

– У папусеньки щёки жёсткие, уши маленькие… А в но-сю-ю!.. Ах, нет, при тщательном исследовании оказалось, что это не козявка. Мы ведь забыли, что наш бывший любовник – покрылся от древности растительностью.

Когда она доводила его, он обещал взять ремень и отодрать её по заду. Как папа.

Тут она вскакивала и, отойдя на безопасное расстояние, с выразительной убедительностью на испуганном лице медленно протягивала в его сторону кукиш…

Что он чувствовал? Порой новые отеческие ощущения, нежность к ней перекликались с прежними чувствами, и он не мог понять, где грань…

Его мучил жгучий стыд перед ней за свою былую ласку, лёгкий разврат, слова любви, иногда краснобайские.

Теперь он был сух и суров; стал задумчив.

Ему и теперь казалось, что он давно знал Дину. Он помнил, как поразило её лицо в первый день их знакомства в танцевальном зале. Возможно, там на самом деле откликнулось родственное чувство, сработал пресловутый генетический код.

Тут может быть и другое… Возможно, в заключении он предполагал, что в будущем у него будет ребёнок, девочка. Ведь многие из тех, кто отбывает длительные сроки, мечтают иметь дитя, – именно девочку, не сына: наверняка тут даёт знать о себе долго невостребованное чувство мужской нежности… Может, и Шмаков мечтал… И то ощущение в зале, что это лицо знакомо, как раз и было плодом того воображения, следствием – как отголосок забытого сновидения: подобное где-то видел. Не то выстраданное за решёткой незабытой любовью к Кате, которое породило в мыслях неосознанную девочку, и встретилась как бы двойня. Нет, мечтал он не о конкретном лице, а подсознательно – о чувстве. Чувстве к милой девочке – и оно, чувство, само себя в зале узнало. Возможно так.

Он вспоминал лицо Дины в танцевальном зале. Большеротое, с косинкой в сияющих глазах; в ранящей улыбке – и доверчивая радость и что-то от страдания. Теперь ему казалось, что это странное выражение – ни что иное, как отпечаток былых мук зародыша в утробе матери, глотавшей отраву.

Но дочь-любовница…

Порой и этот образ он, кажется, отыскивал в смутных воспоминаниях о чувствах прошлого. Возможно, думал об этом. Но – как? Как о чьём-то чувстве? Своём? Или из литературы, кино?

В тюрьме понятие о связи с взрослой дочерью скорее отнесут к романтике. И похлопают по плечу. От скудной жизни там правят свадьбы пауков, именины соседки мыши, или, тряся над ухом спичечным коробком, доводят себя до экстаза воплощением каторжанского блюза. Дочь? Да будьте любезны, какой гангстер откажется от воздушной Ассоли, которую можно озолотить? Там и без того атмосфера кишит куртуазными фантазиями о биксах сердца. Нет, та любовь не грешна, она сродни любви к сестрёнке, где нет коварства, измены, лишь сладкая боль (в тюрьме все мазохисты). Там тонко понимают заочную страсть к кузине даже те, у которых сестрёнки нет, и наверняка завидуют братьям, их яркому (куда тут импотентирующей фантазии дедушки Фрейда!), иссушающему плоть воображению.

Не помнил. Возможно, об этом думал. Или виделось. Так, по крайней мере, казалось в первые дни, когда приходил в себя, осмысливал. Всё это мелькнуло как озарение. Он пытался его повторить, чтоб схватить нить и опять уйти в подсознание прошлого. Напрасно! К тому же на первые воспоминания (озарения) о том неосознанном (в тюрьме) легли новые чувства и мысли, и тоже стали предметом памяти. И потому восстановить воспоминание о чувствах прошлого, совершить этакое воспоминание воспоминаний о неосознанном, интуитивный плюсквамперфект, – становилось делом трудным. Всё мешалось. И это уже было, как думал Шмаков, не то что уловить тень от дыма, а отыскать на земле след той тени.

Как-то он разделил человеческую жизнь на три периода:

а) юность, когда всё ясно, можно и возможно;

б) молодость, когда, словно молочные зубы, появляются глубокие философские вопросы;

в) и, наконец, возраст мудрости, когда ни черта в жизни не понятно!

Порой он ловил себя на чувстве, что воспоминания о связях с Диной вызывают в нём смешанное со стыдом ощущение физического омерзения. Он скрывал это от себя, а после понял, что это естественно, что так должен чувствовать нормальный отец. Здоровый в физическом и психическом отношении человек. Ему казалось, что он разлюбил её как женщину, потому что она была для него – уже не тайна. Она была исчерпана, он разгадал, расшифровал её всю – до самых последних генов.

Но не это ли понятие крови – в любви смертельно?! Он даже содрогнулся от этой мысли. Если любовь – истина, то в его случае истина с двойным дном, где под второй крышкой – сумасшествие.

Несмотря на то, что тётка всю жизнь проработала в казёнщине, среди шелеста бумаг и сухих отчётов, – воблой она не стала, а наоборот, оставалась живой, даже взбалмошной женщиной, чудачкой. Она была и гранит, и плаксивой навзрыд девчонкой по мелочам. Однажды она пришла в домоуправление и, обнаружив пропажу пустячной справки, разрыдалась на всё управление, будто у неё сожгли дом. В другой раз она потеряла приличную сумму денег, месячную зарплату, – но при этом лишь презрительно повела бровью: «Плевать! Здоровье дороже».

И когда Дина сообщила ей, что нашла родного отца и родитель её ни кто иной, как Шмаков, – она воскликнула: «Ка-ак?!» – а через секунду хладнокровно добавила: «А я и сама догадывалась…» Внешне лишь на мгновение оцепенела: стрельнула ресницами в сторону, щёки обвисли, – задумалась…

Она всю жизнь прожила без супруга, который на второй год их счастливой жизни умер на операционном столе от прободения желудка. И так же, как умело орудовала в квартире мужским инструментом: шлямбуром, молотком и гвоздями, которыми изранила все стены, – также уверенно вертела судьбой.

Но тут с племянницей возникли трудности. Тётка вдруг лишилась ежедневного присутствия дорогого человека. Она страдала в отсутствии Дины. Плакала.

Дина была её единственная слабость. Для неё она была готова на всё.

Шмакову даже казалось, что её не смутил бы и сам факт кровосмешения (если бы о таковом она точно знала). Тётка молчала и никогда не задавала лишних вопросов. Это ещё раз давало повод считать её ненормальной: глупой или уж слишком мудрой.

Третье тут могло быть лишь в виде