Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Но видел: взглядывала жарко, с отчаяньем… И уходила. Он ещё не знал, что санитарки выхаживали приглянувшихся пленных, «выходили замуж» и устраивали побег. Он был «не ходячий», и не скоро предстояло встать на ноги…

Тихими украинскими ночами лежал в темноте с открытыми глазами. В распахнутых окнах трепетали тополя, листья посверкивали под луной. Воздух был свеж, здраво и мощно вытеснял из палаты запах гниющих ран, йода и медикаментов. Вспоминалась родная земля…

Думал ли ещё год назад, когда нянчил сына, что будет лежать контуженный, с раздробленными ногами в киевском госпитале, да на немецких харчах, да три месяца с пресекающимся сознанием. Думал ли в далёкой Уфе студент торгового техникума, человек, готовившийся к мирнейшей из профессий, что на второй день после выпуска грянет война, отправят на курсы политруков, вручат партбилет коммуниста и – фронт…

28 июля 1942 года под Курском во время второго крупного наступления немцев завязался бой у станции Щигры. Немцы атаковали без танков. Он никогда такого не видел. Обычно, если атака, – ползут черепашьи панцири. Рёв, лязг, скрежет. И, как всегда, против них – наши лёгкие пушки, карманные «сорокапятки», да гранаты, как семечки, да кузнечиковый треск автоматов.

Роковая машина появилась неожиданно – линия обороны была прорвана с флангов, и немцы «утюжили»… Задрав ствол, танк опустился, как с неба. И благо, что не пробуксовал траками, благо, что почва была взрыхлена разрывами снарядов, – она будто расступилась, курская земля, и ноги солдата не сжевала мясорубка…

Контуженный, истёкший кровью от пулевых ран лежал в воронке шесть суток. Без воды и пищи. Часто терял сознание. Когда приходил в себя, по забывчивости искал автомат, но глаза натыкались на искорёженную железяку. Тогда зубами оторвал знаки отличия на гимнастёрке, нашивки на рукавах и «шпалы» на вороте, документы зарыл в землю.

Одна ночь сменяла другую, он уже изучил расположение звёзд, сияющих в чёрном небе, днём глядел на облака, высокие и равнодушные…

Его счастье, что части «СС» ушли далеко вперёд с наступающими войсками. Вечером его подобрали немецкие рабочие, вышедшие в поле отвинчивать бензобаки у своих подбитых танков.

Багрово светило закатное солнце, озаряло берёзки у межи. Немцы на ходу стучали гаечными ключами, подняв руки над головами – окликали поле. Красные лучи очертили двойным контуром их движущиеся фигуры. Его увидели с пригорка, остановились:

– Рус?..

Он помнил ещё по уфимскому техникуму несколько немецких фраз, ответил:

– Их бин кранк.

И прикрыл глаза…

Его доставили в киевский госпиталь для военнопленных. Сначала поместили в психиатрическую больницу: он был контужен и сильно заикался.

Пленный… О чём угодно, но об этом никогда бы раньше не помыслил. Коммунист, офицер. Он должен был по сталинскому уставу застрелиться. Но из чего?.. Из покорёженной железяки, из пальца? Стукнуть себя той железякой по голове – и чтоб насмерть?.. Слыхал, где-то под Киевом или Харьковом немцы разом пленили миллион наших солдат. Не верилось. Это же целая армия, способная отстоять державу!..

Вот и шапками закидали, пролили малую кровь… Жареный орёл с немецкого штандарта слетел и драл напропалую зады драпающих. Отсюда и истерический приказ № 227 – стрелять паникёров и трусов, предпочесть смерть плену…

Осенью из госпиталя участились побеги. Спешили: зимой не убежать, нет одёжки. А у него – ноги. Его направили в отдел для комиссования. Немецкий офицер избил и выгнал из кабинета.

Мало-мальски поправившихся военнопленных грузили в вагоны и отправляли в лагеря. Дарница, Владимиро-Волынск. По пути в польский город Ченстохов почувствовал себя неладно. На плацу еле стоял на ногах. Утром врач поставил диагноз: тиф. Под конвоем отправили в городскую больницу. Немцы боялись тифа, но пули было жаль, и живого приказали поместить в морг.

Температура тела доходила до сорока, ускользало сознание, опять бродил между жизнью и смертью. Шли четвёртые сутки в морге. Когда приходил в себя, различал по бокам окостеневшие профили. Стояла потусторонняя тишина. Тишина в сотни молчаний…

Порой что-то ёрзало, шевелилось под боком. Казалось, мертвецы, поверившие, что он тоже труп, начинали шевелиться без стеснения, а как взглядывал, – замирали… А может, он на самом деле труп, и это грёза покойного? И что за звук? Свиристит… Будто открывают и закрывают железную дверцу, – тонкий, пронзительный звук, как посвист. Тоскует чья-то душа?.. На секунду очнулся: то крыса таскает за ухо другую крысу. Та плачет, зовёт – жалобно, как далёкая дева… О, как она плачет!.. И он рвётся, рыдает, тоже зовёт. Сели на грудь когтистые птицы, ходят, изучают лицо, шарят под гимнастёркой, примеряются к горлу…

Ну что, комиссар, – в ад или в рай?

Коран или партбилет?

На нарах посеревшие профили в ряд. Будто последний строй…

Но – свет! Дверь распахнулась крылом жар-птицы, осветила память. Птицы, с опавшими крыльями, бегут врассыпную, стучат когтями, ударяются о пол тяжёлыми тушками.

Вот так он «умер», Амир Утяшев. Его похоронили вместе с другими мёртвыми военнопленными в загородном лесу. Вписали в «мертвецкий» журнал фамилию…

Тихая безвестная смерть. Ни имени, ни знака над могилой.

Где твоя родина, бесталанный боец? Откуда ты, из какого местечка, деревни, посёлка или волжского хутора? Знала ли мать, шептавшая имя твоё над люлькой, и сельский поп, вписавший имя в церковный реестрик, – могли ли знать они, что это красивое имя – Александр – породит легенду?..

Выбор

За голову Александра Николаса (так Александра Николаева назовут французы) немецкое командование обещало в 1944 году 500 000 франков. Капитан французских Вооружённых сил, командир партизанского отряда Николас носил коротенькую кожаную куртку, как и все маки, и Военный крест за храбрость. Он полюбил Францию неистово и светло, как любовницу. Но родину любил – как жену.

«Ты Александр Николаев. Не татарин, а чу-ва-шин, понял? Утяшев умер», – то и дело твердил на ухо приходящему в сознание больному санитар-москвич.

Где-то наверху скончался от заражения крови пленный красноармеец Александр Николаев, чуваш. Рискуя жизнью, их поменяли местами.

Крепкий организм одолевал тиф.

Худо-бедно он шёл на поправку. Чуваш. Александр Николаев. 1916 года рождения. Ни-ко-ла-ев.

Ещё был слаб, и стоило большого труда, чтоб запомнить, иметь уверенность без замедления откликнуться ушами, глазами, всем организмом на новое имя: память была ещё как песок… 1916-й… Александр…

И вот концлагерь.

Полосатая одежда, колючая проволока. Лай собак, стук колодок и окрики восходят к небу.

Чья это земля, и кои веки? Чья планета?

Вот они тысячи и тысячи рабов в колодках, в отличие от древних не стоящие и пфеннига, от голода потеряли рассудок, имя и звание человеческое. Земля или Марс, цвета зебры,