Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Ты хочешь ехать?

– Я не знаю…

Сказало она с видимым равнодушием, и тоже уставилась в потолок.

«А почему, однако, я между ними встал? Может быть, всё происходит совсем не так, как мне кажется?» – подумал Шмаков.

Дина уехала. Весь вечер Шмаков курил на диване.

В широком окне, выходящем на восток – в огород, здесь и там в комариных роях настаивались сумерки. Очевидно, на западе, перед фронтоном дома, догорал закат – и потому небольшое оконце бани, стоявшей в огороде, светилось рдяно. Сруб, обыкновенно жёлтый, теперь теплился цветом заваренного чая. У забора одинокой соседки листья малины покрылись бордовым глянцем, будто с крыльца плеснула в ночь из таза грешной марганцовкой. Всё было неподвижно…

Ссоры в некоторых семьях становятся нормой, они питают и кровь, и аппетит, и даже саму любовь; теперь для Шмакова любовь застыла в виде мраморной статуи, печально ущербной, как печально-ущербна (без рук) Венера Милосская… И он всё стоял у двери в неосвещённую горницу; как будто давно стоял, и с тяжестью в сердце думал: как это могло случиться, что она вышла замуж и убила?! Но дело не в том, что она убила Валерия. А дело в том, как убила. Она размазала его по стене в виде обойного клейстера (ещё и стены были мокры), – а за клейстер нынче очень строго судят! И во всех этих тюрьмах, оказывается, не так тесно, это – вовсе не тупик. Там много вычурных лабиринтов, ибо тюрьма изначально дело – женское, пришла с матриархатом. Но от этого не легче…

Дина опять стоит перед ним, бледная, коротко остриженная. Глядит в глаза, – и он понимает, о чём речь: шесть лет в тюрьме она не выдержит. У девушки один выход: забеременеть и уйти по амнистии. Беременных нынче отпускают тотчас. И сделать это может только он. Шмаков помнит закон: свидания с людьми, не имеющими родственных отношений, запрещены. И если Шмаков не сделает этого, Дина наложит на себя руки: шесть лет в тюрьме она не выдержит…

И вот бледное лицо её и губы, глаза и грудь, всё поглощающее существо, – притянуло, стало вбирать в себя… У него едва хватило сил отринуть её.

…И он по ней плакал. Он должен был это предвидеть. Такие не живут долго. Она оставила ему прощальную записку. Вот они, эти строки, буквы и запятые; их можно читать, лишь прищурившись, – бегут как по телеграфной ленте, воплощаясь лишь на мгновение:

«Папа, ты был самой ясной звёздочкой в моей жизни. Твоё внимание… Обо мне никто так не заботился. Я никогда не смогла бы так кого-нибудь полюбить. О, если бы мы могли жить вместе!..»

Тогда она ещё была жива, тогда ещё можно было всё исправить…

«Господи, – думал он, – неужели этот ребёнок был прав на самом деле, мудрее его, умнее. Ведь человеческие условности не могут быть дороже жизни родного дитя, и все эти законы – лишь фарисейские чернила, и порой выпадает библейский выбор, когда отец обязан жить с родной кровинкой. Во имя любви, ныне попранной и униженной, её спасения. Девочка спустилась с неба и на ковчеге увела любовь в родовой грот. Для сохранения, пока человечество не образумится.

Шмаков очнулся с тяжёлым чувством…

Через два дня приехала Дина.

Она была вся красная от солнечного загара. Он содрогнулся, увидев, как обгорели её плечи.

Они не разговаривали.

Выйдя из умывальника в лёгком халате, босая, она ушла в свою половину. Вышла только вечером.

Протянула жалобным голосом:

– Пап, разотри мне спину сметаной.

«Не-ет!» – заорал он (мгновенно представил её обнажённую спину). Но не заорал. Сдержался.

– Что? Сметаной?.. – пробормотал. – Что толку? Не поможет.

Она помолчала и ушла.

Он взял из шкафа книгу по ремонту и устройству легковых автомобилей, начал просматривать, чтобы выйти с нею к машине…

И вдруг в тишине раздалось пронзительное:

– Ну мне же боль-но!

Дина лежала в своей комнате на диване ничком. Спина по пояс обнажена. Загар потемнел к вечеру и приобрёл оттенок грозовой тучи.

Шмаков выдавил из пакета между лопаток девушки прохладную жидкость и начал тихо втирать её кончиками пальцев.

Напряжённая спина постепенно расслабилась. Казалось, девушка улыбалась.

– Пап, – вдруг сказала она, приподняв затылок и глядя в стену. – Я его отшила.

– Гм… Отшила? Кого?

– Валерку! – она резко обернулась, показав белые шары грудей.

– Гм. Что ж… – пробормотал он, отвернувшись. – Дело твоё.

Она улеглась вновь, о чём-то думала. Полные губы морщились в тихой усмешке.

Шмаков добавил сметаны и продолжал основательно втирать её в размягчённую кожу хрупкой прогибающейся спины.

– Погоди, – говорил он. – Всё будет хорошо. Всё ещё у тебя впереди…

И вдруг подумал, что это с ним уже когда-то было. И вот это: тень в окне, кто-то прошёл. И что-то громоздкое, тёмное в углу, – шкаф. И то, что он будет сейчас думать, что жизнь скука… Но как он мог прежде знать об этих ощущениях, ведь он никогда не предполагал, что у него есть дочь? И вот об этом, что он сейчас удивится, он тоже как будто прежде думал…

1998

Красные маки

(Документальная повесть)

О доблестях, о подвигах давно уже писать не модно, о чести – тем паче, хотя в День Победы СМИ предпринимают попытки начинить запахами порохового дыма трогательных сороковых наше лукавое время; к маю приводятся в порядок улицы, и ходят редкие старцы с орденами, какая-нибудь старушка красуется у подъезда, подбоченясь, с увесистой, как гирька, медалью на груди за труд во время войны. Что-то не то у нас нынче с Победой…

С горечью замечаешь, что нет былого горделивого чувства, благого света в глазах прохожих, когда из парковых репродукторов знакомый голос поёт о «празднике со слезами на глазах…»

В деле разгрома врага ищут нынче конъюнктурно-политическое. Моднее власовцы, предатели-легионеры. Лишь старики, редкие из тех, оставшихся, приносят в редакции газет «рядовые» мемуары, проникнутые «тем ещё» духом; дрожащими склеротическими руками кладут на редакторский стол, глядят на «четвёртую власть», новую, боязливо-просительно, будто опальные…

Слово «героизм» обрело иную окраску. Его стесняются. Термин «матросовщина» подразумевает без обиняков, что вместо тела достаточно было бросить на амбразуру шинель, можно тельняшку, а лучше шапку – шапками закидать. Зряшный подвиг!.. А слава у парня потому, что фамилия Матросов – лихая, чуть ли не революционная, и грудью вскормил его детдом, позаботился о сироте СССР. Есть ещё одна красивая фамилия: Гастелло, – до того красивая, что Андрей Битов пришёл к выводу: выдающийся лётчик