Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Уходят ветераны, уходят за край – на закатном солнце их немощные фигуры. Будто и не были молодыми, не звенели жилами во всеобщей натуге.

Память о войне будет жить лишь в их детях, в большинстве уже дедах, – жить ощутимо, кровно, так как слышано было о ней «живьём», пережито под столом в гостеприимных застольях пятидесятых с графином и копчёным кроликом (помните?); внукам же та война покажется сказочно далёкой, как Бородино или битва при Каннах…

И к месту, думаю, рассказать на сей пессимистической ноте о невзрачном пастушке, гуляющем с козой и козлёнком по моей улице. Пастушке – не мальчике, а ссохшемся старичке, ведь о героях – не в моде; вот он пасёт и пасёт, а у нас демократия… И коза дорога ему как мать родная, ибо стар и надеется, что молоко её, как обещали, даст сил; старичок этот по имени Сабир трудно ходит, жалуется с испугом в водянистых глазах, что вкуса пищи не чувствует, всё равно что щепку жуёт – «Отчего это, а?..»

Сабир работал на немцев. У Сабира за тощими плечами Гудериан сомкнул неожиданно танки, а он в Донбассе шахтерил, – и был приказ: разобрать дороги; и вот когда дёргали из шпал костыли, как рыбку в сети их взяли немцы. Работал в шахте города Эссен, работал на врага, как многие – под ружьём, и потому от государства всю жизнь терпел плевки да кукиш, да ещё имел болезнь с грассирующим названием. И в памяти при обострениях, когда эта кровавая болезнь выказывалась наружу, вставала страшная картина: огромная лопата, наполненная углём, которую поднял из страха смерти под автоматом шпрехающего надсмотрщика, – вот вся награда… И само лицо у Сабира какое-то постное, и ещё грешным делом тогда подумалось, что все, кто был в плену, – не курящи и не пьющи (от въевшейся в душу смиренности), но потом понял: тех, кто пил да курил, – нет уже, потому что пили да курили…

Был ещё у меня знакомый фронтовик. Очень курящий и пьющий. На Курской дуге его танк подбили. Снаряд попал в основание башни. Башня оторвалась и улетела в овраг, а с нею и наш танкист, и так бы умер без сознания от кровоизлияния в синие очи, если бы не торчащие в небо ноги… Два ордена Красной Звезды у него отобрали в вытрезвителе – так, на память: потерять. Он и стариком слыл героем: тощий, как ветрячок, брал приступом могутную супругу, – с деревянным пугачом запирался в нужнике, просил на опохмелку и грозил застрелиться. Жена выла и сдавалась. Но однажды, когда не было денег, дверь к герою взломала милиция…

Как-то видел его пьяного, валялся в траве с пустыми бутылками в авоське. Подумалось: «Потерянное поколение», вроде «афганского». Скучно ему было в той системе. Вот и бередил болото. Но это к слову…

Нынче сказать в кругу бездельничествующей молодёжи о подвигах, – в лучшем случае, засмеют. Скучно, коммунистически-тошно. «В плену бы лучше жили!» – восклицают. Что ж, каждому своё… Эти слова до сих пор начертаны на вратах концлагеря Бухенвальд.

Тишина в сотни молчаний

Ноги, по которым прошлась самоходка (ему самому не верилось, что по ногам его проехал танк), – не заживали. В развороченных ступнях плавали осколки мослов; под гипсом ползали черви, утоляли зуд, поедая гной, вычищали, но вот только запах, запах…

Пулевые раны постепенно затягивались.

В этом госпитале для военнопленных, что в Киеве, он, Амир Утяшев, лежит шестой месяц.

Военврач, грузин, тоже из пленных, как-то сказал: «На Востоке я тебя давно бы отправил в строй. Через три месяца». Что он имел в виду, этот грузинский врач? Нет лекарств? Болезнь затянули искусственно, дабы немцы не отправили в лагерь? Но и тут не лучше. «Это – швайн райе – дунгыз сарае – свинячий хлев». Голод, грязь, отсутствие медикаментов – медикаменты нужны вермахту для восточного фронта!

За ним ухаживает сестра-хозяйка Мария, ладная украинка с зелёными глазами. За долгое время, что он здесь, их отношения стали особенными. Но об этом он не любит рассказывать (даже будучи глубоким стариком), как и о Жозефине Барнау, своей связной во Франции. Не рассказывает потому, что у него такой характер. Иначе он не был бы тем, кем он был, и тем, кем станет… Человек, скрывающий любовь, – не до конца откровенен, способен скрыть и другие факты биографии. Но это и черта комиссара, подпольщика, смотревшего смерти в глаза. И черта заключённого, пробывшего несколько лет в воркутинской каторге. Такая жизнь отучит фамильярничать. Что было, то было, и не хочется, чтобы кто-то сказал, что во время войны «прохлаждался с бабами», – как тот прокурор, отмеривший ему четверть века лагерей…

И всё же зря молчите, Амир-ага: это – жизнь, и тот, кто не любил женщину, не мог бы, как вы, любить Родину. Но если это – тайна ради женщины, или поздняя богобоязнь мусульманина – тогда, как говорят ваши друзья французы, – пардон.

Сестра-хозяйка Мария, характера бойкого, революционного, недаром в семнадцатом родилась, с ранеными была ласкова. Свою палату, состоявшую из дюжины красноармейцев, кормила вместо положенной баланды супом из немецкой солдатской столовой. Приносила в термосе не без риска. Он поправлялся медленно. «Не в коня корм», – шутила, улыбаясь над подушкой, добрая, домашняя. И забывал Амир на секунду про войну и плен, что в любое время могут выволочь, дать инъекцию свинца – за политрука, коммуниста. Его узнал один красноармеец из соседнего батальона, конопатый парень, деревенщина; остановился напротив койки с перевязанной рукой, долго смотрел язвительно, с прищуром.

– Знаю, ты политрук, – сказал. Стоял с вызывающим видом, – или разорённый кулачий отпрыск, или завистник из бедноты. Глаза шалые, глядел с интересом, злорадно, будто бросил под спину лежащего горячие уголья, – и вот ждал, когда тот начнёт корчиться…

– Не бойсь, не выдам, – усмехнулся, наконец, и шагнул прочь, кивнул: – Ты у нас кухню это… проверял. Повар жила был, опосля тебя кормить лучше стали…

И пошёл уверенно, с развальцей, как хозяин положения.

Это было месяц назад. Красноармеец тот исчез. Говорят, вступил в легион. Гадина…

Время шло медленно, – трудное, нездоровое, мучила неизвестность. Лежал, незащищённый, весь на виду, прокопчённый грязью, как сохлая мясина в витрине уфимского продмага. Одна отрада – Мария. Чтобы не было пролежней, она набила ему матрас соломой потуже, да так, что поначалу трудно было на нём удержаться.

– Как бы не выпасть, – говорил, оглядываясь, как дитя в люльке.

– Ах, самой, что ли, рядом лечь! –