Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

припозднилась со свидания, и тётка, распушив свои жёсткие, как хвост лошади, волосья, ходила по Волгоградской с собачкой, одной рукой держась за сердце, а другой за соседок, которых всполошила в связи с долгим отсутствием племянницы. Дину Шмаков провёл к ней через дорогу и отпустил, лишь издали поздоровался, так как расстроенная тётка явно с ним разговаривать не хотела и набросилась на племянницу: «У тёти – два сердца?! У тёти – два сердца?!»

И теперь звонить в квартиру, по крайней мере, было не солидно.

Да и не могла же Дина сразу забыть о нём! А если отказывалась более видеть, то и звонить уже незачем.

С паспортом, конечно, получилась глупость… Ну и что, Катина дочь? Это – жизнь, в конце концов…

Дина вышла, жуя что-то; уже переодетая – светло-розовый махровый халат, очень короткий, с вызывающими полукружьями вырезов высоко на бёдрах, на ногах – домашки, отороченные мехом. Из открытой двери шёл запах чужого жилья: кухонный и шифоньерно-нафталинный. И опять Дина показалась ему недоступной.

Так в детстве, после уроков, он провожал отличницу, которая жила с родителями в комнате общежития. Когда она вошла к себе, он увидел из коридора часть комнаты, заваленной книгами и журналами, куда его не впустили. Жуя кекс, уже переодетая (а он ещё долго в школьной форме будет «гонять собак»), девочка протянула ему аккуратно, до последней странички исписанную тетрадь (чего за десять лет учёбы у Шмакова так и не получилось: все тетрадки он рвал или терял, как и в этот раз, – и учительница в наказание заставила его переписать упражнения заново).

«На!» – сказала отличница с чувством превосходства и захлопнула дверь, – и это была уже не та школьница, с которой мог общаться запросто и дёргать за косу, а отделённая от него духом всемогущих родителей и крепостью домашней стены вредная и недоступная девчонка.

– Нате, – сказала Дина и протянула паспорт. Карие глаза, слегка кося, глядели прежним неизъяснимым интересом…

С чувством неловкости, уже нехотя, он полистал документ. На фотографии девушка получилась на себя не похожая: чёрная, как цыганка, и взгляд исподлобья – недовольный.

– Возьмите, – сказал он, поднимая взор. – Дина Ренатовна…

Она протянула руку за паспортом. В глазах уже не было того мстительного огонька. Казалось, она даже хотела что-то сказать, утешить: мол, я не обиделась. Но не сказала ничего.

Поступив в охрану мебельного цеха ещё зимой, Шмаков думал, что начнёт писать. Сутки свободного времени, оплачиваемые сутки, его устраивали – и он мог взяться за свою книгу. У него были хорошие планы. Но зима выдалась на редкость холодной. Часто за неуплату отключали электричество, а домик обогревался тэнами. Приходилось всю ночь жечь во дворе костёр; на нём же готовили пищу себе и сторожевым собакам. Шмаков не учёл ещё тот факт, что в охране находился телевизор, и когда появлялся чудо-свет, будка набивалась кочегарами из соседних предприятий; «Sony» вопил до рассвета.

Единственное занятие, которое радовало, – это бег по дамбе вдоль берега Волги. Вечерами он спускал с цепей собак, и лохматая свора, выбегая из ворот, оглашала округу лаем. Путь лежал до залива, разделяющего полосу берега с оконечностью портового мыса. А на той стороне Волги, за снежным полем, горели во тьме огни Верхнего Услона и Ключищ. Вдоль дороги, в дремучем провале, у предполагаемой кромки берега, торчали из-под снега остовы ветел и хилого ивняка. Здорово было бежать навстречу тёмному ветру, и в сумраке, прищурив глаза, уже как бы паря, вдыхать в лёгкие летящее серебро инея. А рядом всё трётся о ногу курчавой шерстью тугобрюхий щенок, величиной с овцу. Это Барс, кавказец, он мелко перебирает толстыми лапами, вскинув морду, глядит вперёд, как бы ища предполагаемых обидчиков хозяина. Впереди летит худосочная чуткая немка Альфа. Невдалеке – педантично, на неизменном расстоянии, – ковыляет тяжёлая фрау Берта, мать Альфы; едва видна сбоку её чёрная, сосредоточенная маска. А сзади, в почтительном отдалении, весело вьются дворняжки, кормящиеся объедками из блюд обладателей синей крови.

Не менее приятно было вернуться, – вернуться уже другим, уважающим себя человеком и, облившись холодной водой, молодея, улыбаться четвероногим друзьям, кормить их сахаром.

По ночам у костра Шмаков мечтал, как школьник, о чудном лете, об отдыхе и благодати. Дождался, наконец, весны!.. Март был тёплым, рыхлым. С Волги, от свежих полыней, весёлый ветер приносил запах реки, сопревшей под шубой льда. Тушки ворон порхали в поднебесье. Качаясь в рыжих ветках берёз, каркали на отступающий снег. Одна каркуша вовсе явила концерт. Как-то под вечер Шмаков принёс воды из сельской колонки, поставил у порога вёдра и вдруг сквозь лай собаки услышал странный звук. Какое-то невидимое существо не то хрипело, не то пело, – звук напоминал… Шмаков зашёл за угол избушки, никого… Только лаял-скулил, вкинув морду, баловень Барс. Придержав рукой ушанку, Шмаков поднял глаза. Господи, на берёзе куражилась ворона! Кособочясь и косясь, будто на носу у неё сидели старушечьи очки, карга дребезжащими связками передразнивала бедного щенка – изображала плаксивый лай!..

Шмаков невольно подумал: сколько бы вёсен ни видел, сколько бы ни изображали эту пору художники и поэты, – очередная весна всегда поразит первозданностью.

Ждали счастливого лета и другие охранники, большей частью рыболовы.

Однако в апреле дотла сгорела мебельная фабрика…

Рабочих распустили, охрану оставили стеречь уцелевший автопарк. Но и тут наступали последние дни, остатки имущества распродавались.

Начальник службы безопасности, приятель Шмакова, отправил его в командировку, чтобы как-то продлить его оплачиваемость и не прерывать местного стажа, при этом было обещано подходящее место на соседнем объекте.

Шмаков должен был ехать в город Курган. Сопровождать шофёра с крупной суммой денег для покупки на тамошнем заводе служебного автобуса; обратная дорога – своим ходом. В Курган выехали рано утром поездом.

«Впереди – вероятная безработица», – думал Шмаков, глядя в окно купе; вспомнил, как по освобождении из колонии его навестили знакомые. Приглашали в криминал, обещая автомобиль, деньги, проживание в двухкомнатной квартире, откуда за долги выперли лоха. Приезжал с братвой Киреев, увёз в баню, – тот самый Киря, с которым Вадим познакомился в Иркутске. Киря ничем плохим в зоне не отличался, нынче имел авторитет в городе. Но Вадим, как один из немногих, знал, что года три назад 6-й отдел (тогда ещё милиционеры отличались от самих себя, нынешних, обнищавших и ищущих, где бы продать секретную информацию или услуги киллера) через осведомителей вышел на Кирю по факту наркоты. Однако прямых улик не было. Тогда откопали дельце полугодовой давности, где пьяный Киря мимоходом, выходя из ресторана, сломал челюсть молодой алкоголичке, бывшей тогда, как