Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Теперь она вышла из стен тюрьмы… Вон грабят Россию. Мне это не нравится. А что я сделаю? И потом я не бог, мне самому было семнадцать лет. А порой видел, что тот чушпан мог бы при других обстоятельствах не хуже других над слабым измываться… Конечно, иногда смешным словом, выпадом отведёшь кару. Но боже упаси явить доброту, справедливость в той тональности, с которою, например, писались добродетельные книги… Коммунистом объявят…

– Трудно вообще было?

– Не то слово. Особенно тогда, когда понял, что побег утопия. Ведь до этого я жил надеждой.

– А что – Катя? Вы не переписывались?

– Я написал ей. Она ответила: «Всё, что у меня было к тебе чистого, светлого – всё рухнуло!» Я почувствовал тогда: это не за то, что я совершил, а за то, что оказался в тюрьме. Тюрьма – это всё же клеймо…

– Но ведь тот, Володя-то. Он ведь тоже сидел?

– Не знаю. Я тоже об этом думал. Наверное, повзрослела.

– Больше она не писала?

– Нет.

Поздно вечером Дина опять появилась в его комнате. Вошла робко.

– А вот гомосексуалисты?..

– О! Таких там любят, берегут! – подхватил он, поняв причину вопроса и про себя улыбаясь. – Ревнуют больше женщин и дарят на 8 Марта открытки. Жгучую прелесть доставляет старым холостякам отдать в стирку бельё, – они ведь в жизни-то семейных благ не видели! Или вот: выводят зэков на работы, а тут привезли этап (туда обязательно, как вошь, затешится «краля»). И вот остановится колонна, обнажатся зачернённые чифиром зубы. «Машка, пульни сеанс!» – крикнет кто-то. И Маша (какой-нибудь Вова) поднимется, сверкнёт из-за решётки белой ягодицей. Мамонты вопят, галдят, кто-то закатит глаза, кто-то в притворном обмороке схватится за сердце. Даже какой-нибудь хрыч, со сморщенным затылком, подсевший ещё во времена Сталина, сладко зажмурится: «М-м! …»

Далеко заполночь, сидя в постели Шмакова, Дина спросит:

– А у вас расстреливали? Вообще расстреливают в подвалах? Это ужасно. Особенно массовые расстрелы. Как представить, пережить одновременно состояние сотен казнимых? Это море животного чувства. Сколько боли сразу…

– В молодости я тоже думал об этом. Массовая смерть ужасна лишь для свидетеля. Из одновременно казнимых никто два раза не умирает, то есть переживается лишь одна смерть, собственная, и мука единична. Свидетелю хуже. Палачи это знали. И того, кого хотели наказать больше, убивали последним. Если не ошибаюсь, на глазах Степана Разина четвертовали сперва брата, а уж потом его самого. Заметь: не сразу, а по частям. Сначала руки, потом ноги. И ему показывали. Этим усугубляли момент свидетеля.

– А что такое смерть? – Дина посмотрела на него своими раскосыми глазами, и в них стояли слёзы. – Я не хочу умирать…

– Не знаю, девочка… Это, наверное, душа вышла. Неосознанное «Я» витает по вселенной, по ночным улицам, одинокое, неприкаянное. Не в силах разродиться в конкретную мысль, в сознание, чтобы почувствовать себя и осмотреться. Томительная неосознанность самой природы, наверное, и есть душа после смерти. Как сама тоска. Слепая, глухая, не помнящая себя, но подразумевающая… Я думаю так.

В ту ночь Дина ушла спать задумчивая. Он ещё читал. В приоткрытую дверь видел на полу полоску света: наверное, тоже читала…

Утром она вновь появилась в дверях. В глазах – знакомая просьба разрешить вопрос…

– Ну-с?..

Она подняла руку, большой и указательный пальцы изящно сведены в виде клюва, – вопрос тонкий и деликатный…

– Слушаю.

– А как вы… – сказала Дина, – восприняли приговор в суде?

– Я? – переспросил он, чувствуя прилив утренней бодрости. – Упал в обморок!

– Да-а?! – искренне изумилась она. – И что дальше?

– Дальше прибежали два доктора, сделали клизму.

– Какую ещё клизму?! – закричала она. – Клизму при обмороках не делают…

Фыркая, он умывался в туалете.

Она стояла за дверью.

– Не поверю… Ясно, что не хотите отвечать на этот вопрос.

Подобных обид у неё накопилось много, и она решила ему отомстить.

После завтрака поливала цветы на окнах. Он допивал чай.

– А вы знаете, что моя мама тоже училась в КИСИ? – сказала она.

Широко откинув тюль – так, что с улицы просматривалась вся комната (привычка человека, живущего на верхнем этаже), она лила из чайника воду в горшок – поливала медленно, чтобы вода успела впитаться в ссохшуюся у паровых труб землю.

– В КИСИ? Гм… – сказал он, хмурясь над газетой. – А в каком году?

Она промолчала. Выглянула из-за занавески с лукавой улыбкой.

– Да, кажется, я об этом уже слышал, – бормотал он, читая. – Кажется, ты мне об этом уже говорила. Так когда? – Он поднял глаза…

– Что «когда»?

– В каком году училась твоя мать?

– Моя мама?.. – задумалась она, кусая губу, и вдруг просияла: – Ах, меня тогда ещё не было на свете!..

Она вылила остатки воды в горшок и пошла из горницы.

– Стой!

Дина стала как вкопанная, вжала голову в плечи. Она играла: являла мужебоязнь…

Он подошёл.

– В каком году?

– В семнадцатом… – произнесла она, глядя пред собой, и вновь вжала голову в плечи, будто ожидала подзатыльник.

– Не паясничай.

– Я, правда, не знаю. Слыхала только, что она после первого курса перевелась в другой институт.

– В какой?

– Понятия не имею, – сказала она и ступила через порог в кухню.

Он вышел следом.

Она стояла у газовой плиты. Двумя тонкими пальцами держала тряпочку, величиной с перочистку, безвольно тёрла образовавшуюся накипь около конфорки…

Он подошёл сзади, положил подбородок на её плечо.

– Имя?

– Чьё?

– Как звали твою родительницу?

Отстранившись корпусом, она медленно повернула к нему лицо и, глядя в глаза, произнесла:

– Кадрия.

И повторила:

– Кадрия-ханум. А что?..

– Вообще-то – да. Ведь ты… – пробормотал он, глянув в упор, и удалился.

3

На другой день он едва её дождался. Она приехала после обеда. Он открыл дверь во двор и сощурился от солнца. Дина стояла, улыбаясь, – в голубом полупальто, с широким овальным воротом, и замшевых сапогах-ботфортах. Чёрные, распущенные по плечам волосы блестели в лучах солнца, как скол антрацита.

Дина привезла в банке «зимний» салат и половину торта, сообщила, что умирает хочет есть: дома времени не было, спешила к нему, чтоб не переживал.

Шмаков терпеливо дожидался, пока она пообедает. А ела она, как советуют врачи: тщательно пережёвывала пищу («я себе не враг!»). С мукой обречённого он наблюдал за очерёдностью её трапезы: как она «пальчиками» (все члены своего организма она называла непременно в уменьшительно-ласкательно-бережливом наклонении), щиплет хлеб, потом без хлеба неторопливо ест салат, затем пьёт чай со сладким, а потом вновь отрезает ножом, кладёт в «ротик» и жуёт ветчину, между тем подтягивая «на десерт» тарелку с супом…

Когда Дина чистила зубы, Шмаков