Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Варить жаркое некому, варганю сам. Время ближе к полуночи. Гуляю вдоль края сопки, внизу ущелье. Вдруг там, во тьме, послышался гул двигателей, показался свет фар. Колона техники, как мерцающая гусеница, поравнялась с подошвой нашей сопки, повернула от неё и во тьме поползла на противоположный склон. На крутом подъёме мощные фары пронзили небо. Словно зенитные прожекторы, стригли низкие облака.

Это прибыл главком РВСН генерал Толубко с московской свитой. Наблюдательный пункт для него построен мощный, безопасный. Случалось такое, что при пусках ракета падала. Носилась по земле, как ошалелая, пока не сгорало горючее. Трагедии, трагедии… Не обходилось и без смеха. Один высокий чин от страха забился под строительную плиту, да так плотно, что не смог вылезти, и плиту снимали краном.

Половина двенадцатого. Прибыл прапорщик Вазелюк, с противогазом, в форме ПШ. Будет со мной. Вид у него не строгий, домашний, в глазах мужицкая тревога… Поднялись в бойлерную. Зная, что Вазелюк противник ночной варки, я всё же наложил ему картошки, поставил на подоконник. Ему ничего не оставалось делать, как взять из моих рук ложку… И тотчас он пожалел, что устав нарушил. Снизу, под бойлерной, раздался начальственный голос. Ну прямо как окрик божий! Вазелюк растерялся, не зная, куда деть ложку.

Спрятав в шкаф котелок и миски, я спустился к чёрному ходу, к душевой. Яркий луч ручного фонаря шарил по стене у входа. На улице сверкнули белые зубы. Это начштаба Гусев. Не заходил, улыбался. Я доложился. Он ещё раз посветил на стены. «Здание старое. Может развалиться от резонанса. Советую покинуть котельную», – сказал, добродушно улыбаясь, и ушёл.

За пять минут до полуночи я надел шинель и забрался на крышу котельной. И сразу околел. На крыше тяга ветра просачивается сквозь шинель, как струя анестезии. Кость лба под пилоткой разламывает от боли.

На старте пока кромешная тьма. Там, за провалом, на срезе сопки три тяжёлые крышки. Перед пуском они отъезжают на рельсах. В лунном свете вглядываюсь в циферблат ручных часов. Секундная стрелка дёргается: осталось пять секунд, четыре, три, две, одна, ноль! Но темно и тихо… Странно! Да это же не свидание с девушкой, наконец!

Я простоял на крыше, насколько хватило сил. С трясущейся челюстью стал спускаться по отвесной лестнице, хватаясь за ледяную арматуру.

Вазелюк стоял у окна в бойлерной возле нетронутой миски с картошкой и тоже находился в недоумении. Что-то не так. Неполадки? Устранят. И пуск произведут в круглое время. Значит, ждать половины первого…

И ровно в 00.30 в темноте над макушками ёлок полыхнуло. Открылся кратер с беснующимся пламенем. Бурый огонь освещал контур мучительно вылезавшего из недр монстра. Поднявшись во весь рост, ракета повернулась, как живая башня, как бы взяла прицел… и быстро пошла вверх, обрушивая на землю реактивный грохот. Сквозь него пробивался ещё пронзительный треск, будто над ухом сотни электропил резали дребезжащую фанеру. При взлёте ракеты шум в сто пятьдесят децибелов – это контузия, травма; при ста шестидесяти децибелах – разрыв лёгких. Преодолевая нагрузку, я заткнул уши и отрыл рот, чтобы не лопнули перепонки. Казалось бы, по мере удаления ракеты грохот должен ослабевать… Но высота расширяла площадь поражения, звук падал отвесно – и в вымывающем грохоте каждую хромосому сводило судорогой ужаса. На теле будто замкнули электрический ток. В помрачении ума, в смертной тоске казалось, что эта мука не кончится никогда, ни в настоящем, ни в будущем…

Прапорщик Вазелюк сначала кричал: «Окна держи, окна!» Затем впал в истерику, ползал средь летящих стёкол и рыдал без слёз. Через сорок секунд должна отделиться первая ступень. Прикрывшись рукой от осколков, я взглядом провожал огненный хвост. И вот они, сработали первые взрыв-болты! – мелькнули в тучах едва видимые молнии! Ступень длиной с два железнодорожных вагона отделилась точно в срок, как рассчитал в тёплом кабинете умница-конструктор, и летела теперь в холодной мгле, кувыркаясь, как пустая бочка. Наверняка к месту её падения уже выехала наша группа.

Через восемьдесят секунд должна отделиться вторая ступень. Звук чуть ослаб, уходил уже в недра вселенной. Прижавшись щекой к стене, выворачивая зрачки под оконную раму, те вспышки в космосе я всё же увидел. Не вспышки, короткие мерцания. Дальше головка за счёт заданного импульса должна лететь через всю страну одна – от китайской границы до Баренцева моря.

Когда стало тихо, мы не знали, что делать. Всё тело охватила тоска…

Теперь я знал, какой будет грохот, и приготовился ко второму пуску. Но, оказывается, к этому привыкнуть невозможно. Это было сверх сил.

С крыши котельной я чётче разглядел и эллипс шахты с бурым пламенем пролитого окислителя, тёмно-зелёное неуклюжее тело ракеты. Её натужный рёв, а затем потрясающее сознание ускорение вновь привели к эпилепсии нервных клеток. На этот раз грохот казался сильнее прежнего, и опять я испытал растерянность и смертную тоску. Когда ракета, наконец, ушла, грозя лишь урчанием в космосе, я медленно приходил в себя – бессмысленно глядел на летевшие жёлтые тучки, освещённые луной, – пары несгоревших компонентов.

Через час я покрутил ручку телефона: «Белый?» – «Пуски прошли отлично. Поздравляю! – сказала девушка, сидевшая на КП в Ясной. – Обе ракеты упали в нужном квадрате». – «А почему была задержка первого пуска?» – «Заплыл норвежский траулер». – «Шпион?» – «Хи-хи! А чёрт его знает!»

Группа пуска поливалась спиртом. Климченко поздравляли, наливали в кружку через край. Бедный капитан Гусев, страдавший язвой и живший натощак, хватнул от радости спирта столько, что раскинулся, как от выстрела киллера. Его отнесли на носилках к «уазику» и повезли домой.

На разводы Климченко выходил теперь в полковничьих погонах, вместо ушанки – серая папаха. Капитан Гусев, съедаемый болезнью, полежал в санатории. Выписавшись, сдавал дела подполковнику Кицану. Когда они на ходу разговаривали, то есть капитан что-то объяснял, – тугодум Кицан, похожий на бегемота, краснел натуженно, с трудом постигая смысл слов улыбчивого и быстрого умом капитана.

Из арсенала к нам привозили новые ракеты для пусков. КрАЗы тужились по ночам под обрывом, одолевая грунтовый подъём. Днём человек тридцать солдат вручную задвигали ракеты в ангары. С помощью техники выполнить это было трудно, да и рискованно. Старшие офицеры, как бригадиры возчиков, кричали: «Дышло влево!», «Дышло вправо!», «Вперёд!» И мы, каждый в своей ячейке сваренной из труб тележки, лёгким ходом, без усилия двигали по гладкой бетонной площадке этих монстров, тёмно-зелёных, тупоголовых, но с великолепными, блестящими соплами, похожими на сидельца самоваров для заварочных чайников.

12

Память, узел тугой завяжи,