Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

меня! А я-то думал, что плохо ей… Она обвиняла меня в «мнимой порядочности», чувствовалась какая-то месть. «Мне жаль тебя, несчастный поэт, раздавленный на рельсах жизни!» – писала она размашистыми буквами.

И опять молчание.

А потом, когда удивление и гнев во мне поутихли, когда я успокоился и уже не ждал ответа, к берегу тихо прибило письмо…

Письмо лежало на тумбочке дневального. Неделю я ходил мимо, пока мне не указали. Грустное, философское размышление, с женскими переживаниями, где иногда мелькали элементы танго, с чувственным оскалом и пронзительной жалобой, которая тоскливей заунывной скрипки. Она вновь тянулась ко мне. И я опять терял голову…

А Надя писала между тем крупными буквами, что «вчера выбросили квашеную капусту. Папа, бедный, тяпал-тяпал. Поклал всё в бочку, а про дырочку-то забыл. Всё протухло. Так жалко!..»

Я уже не знал, что отвечать Наде…

На первый взгляд, Надя, конечно, проигрывала изящной блондинке, повернувшейся в кресле в сторону объектива, с улыбкой уверенной, артистичной, с великолепным рядом зубов. Наталья в отличие от школьницы знала, что послать.

Но Надя проигрывала так, как знаменитые актрисы на школьных фотографиях проигрывают самим себе, уже взрослым. В юности они неуклюжи, как заготовка скульптора. Глина ещё влажна, не приглажена, не одухотворена последними прикосновениями мастера. У школьницы ещё нет женственности, значимости, шарма. Такой же неуклюжей, как Надя, была и сама Наталья на юношеской фотографии. Прямые русые волосы, испуганный взгляд в объектив, пухлый и сжатый рот, – фотокарточка, которую я однажды случайно увидел в её потёртом студенческом билете. Что мог я тогда понимать?

А тут Наталья прислала собственные стихи:

С тобой мы будто бы ладьи,

Которые разводят струи.

И где-то, где-то впереди

Нас слёзы ждут и поцелуи.

О, если бы она попросила тогда о помощи!..

7

Старшина-дед подошёл к кровати: «Встать!»

Заваленный одеялами и шинелями, в полусне я пробормотал, что после ночного дежурства отдыхать положняк. Шевелиться не хотелось, в казарме было холодно, четырнадцать градусов, на окнах нарост инея толщиной с ладонь. Ночью спали под тремя одеялами, снимая их с соседних коек. Молодёжь вообще накрывалась матрасами.

«Встать!» – опять закричал кусок, стоя у меня за спиной. Выражения лица его я не видел. Но понял, он терял дар речи и по обыкновению таращился – сейчас на мой затылок, который торчал из-под одеяла. Вдруг боковина моей кровати задралась, и я вывалился на пол. Кровать встала на ребро. Голопузый, в одни трусах, я поднялся, протёр глаза, босые ноги жёг холод пола.

Старшина нагло улыбался, голубые глазки сверкали, оттеняя горбинку на коротком носу и уехавшие до самых ключиц массивные челюсти. Не успел я слова сказать, как получил сильный удар в лицо, в кость под глазом. В голове сверкнуло, я тут же ответил, но он резко отвёл назад голову, и я чуть не улетел за своим кулаком через барьер кровати…

Я не понимал, в чём дело. Или он с ума сошёл? Моих годков в казарме не было, а деды торчали здесь и там. Но почему?

Я начал одеваться. Старшина исчез. На меня смотрела вся казарма. В основном зелень. Одежда не слушалась, пальцы ног на ледяном полу сводило судорогой. Я чуть не упал, запутавшись в штанах. Невольно думалось, за кого они болеют? Проходя в умывалку, поймал сочувственный взгляд алма-атинского чиграша, который на койке подшивал воротничок.

У зеркала осмотрел лицо. На щеке, в надкостнице, вздулась кожа. Когда вышел из умывалки, старшина, в великолепно отглаженном хэбэ, стоял в коридоре в кругу дедов. Их было человек семь. Наверняка обсуждали инцидент. Дело было серьёзное.

На тот момент из наших вне дежурства находились некоторые гоплиты. Мускулистый казах Нургалиев, крепышок Севенюк, ещё пара новеньких, переведённых из другого полка. Где-то в расположении пропадал двухметровый сибиряк Гоша. Гоша немецким штыком безошибочно пронзал в подсобке сердца ошалевших хряков, но драться не умел. И был страшен лишь тем, что пил на морозе из стакана парную кабанью кровь. Казалось, именно от этого лицо его, изобилуя эритроцитами, мерцало синеватой маской. Будто он был в противогазе. Чаще это замечалось в пору возбуждения. Особенно когда поднимал жертвенную чашу, – будто кровь в ней отбрасывала на лицо жуткий багровый отсвет. И даже васильковые глаза его приобретали в те минуты маковые вкрапления.

Можно было подождать до вечера. Придут с дежурства Геращенко, Овечкин, два немца из Алма-Аты, те, кто здорово умеет махаться.

Но где там ждать! Меня трясло, как проститутку на углу. Я знал, что деды будут куска оберегать и поединка не дозволят.

До них было метров десять, мне хватало, чтобы разбежаться. И я разбежался и, подпрыгнув, сжавшись, разбил круг и дотянулся через головы – крюком достал подбородок. Старшина сел и суетливо попятился назад, выбрасывая из-под себя ноги, как в пляске вприсядку. Дальше – тьма, хруст шеи и невесомость. С головой под мышкой, вывернутыми к затылку руками, меня втолкнули в дверь каптёрки, в штаб-квартиру дедов, – убивать.

С Овечкиным такое уже приключалось. В самом начале, месяца через три, как мы прибыли в полк. Он не нравился старшине, тот хотел его раздавить, доставал по мелочам. Шуре это обрыдло, и как-то он в высшей степени оскорбительно произнёс: «А пошёл бы ты на…» Его схватили и понесли в каптёрку. Кто-то нас разбудил, пробежался по животам. Голые, мы ворвались в каптёрку и забрали Шуру.

Я не мог слышать ни стуков, ни пинков в дверь. Вправляя на место шею, увидел Севенюка, улетающего от его удара в груду парадок старшину. Прыгающего в боксёрской стойке Бабкина, того деда Бабкина, который всё колотил по груше в котельной. Нургалей поддел его снизу, Бабкин оказался на заднице, раскинул ноги, глаза растеряны. Кому-то неуклюже врезал Гоша. Лицо его сделалось фиолетовым.

Другие деды опешили, застыли в боксёрских стойках. Кто-то, отскочив за стол, поднял над головой трёхлитровую банку с водой…

Продолжать бой не стали.

Незачем.

Дембельскую субординацию мы, годки, всё равно соблюдать обязаны.

Ну, а шипеть они на нас больше не посмеют.

– Пошли, пошли, – мягко подталкивал меня в спину Нургалей, выводя из каптёрки.

Потом я узнал: как только начался инцидент, майские чиграши рассыпались по полку и нашли в чайной моих ребят. Да, зелёные майские всегда за майских. А для майских дедов они вообще уже как дети. Их щемят лишь те, кто чуть постарше, как будущую себе угрозу, – ноябрьские. Ибо все хотят свободы, как теперь мы, майские годки, – перед ноябрьскими дедами.

8

В русский