Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

корпуса командир полка. Взъерошенный от мороза, с торчащими ушами, он походил на чёрта в шапке. Зычно кричал в стужу: «Лодыри!» – и лейтенанты, как чертенята от удара плети, дёргались и пускались прытче. Поскальзываясь на гололёде, сталкивались на повороте, как груда щепок в ручье, и быстрее карабкались по склону – за угол штаба, дабы скрыться от сверкающих глаз.

Климченко увидел нас:

– Стой! Откуда?

Я доложился по уставу.

– Ты! – Он указал на деда в моём строю. – Иди сюда! Ты как ремень носишь? На яйцах?!. Ты солдат или …ло?! – Схватил его за отвисшую пряжку и начал дёргать на себя и тыкать с такой силой, что голова деда болталась, как сломанная свечка на нитке фитиля.

– Доложить майору Ветохину, – закричал подполковник, столкнув деда в кювет. – Чтоб жесточайшим образом наказать!

И вновь блеснул в полутьме чертячьими искрами – обернулся в сторону офицеров. Как раз они вылетали из-за угла штаба, катились в сапогах по гололёду.

– Вы что – снегурочки?!

3

В нашей группе три отделения и три капитана. Муравьёв, Бурмистров и мой непосредственный начальник Катко.

Командир группы майор Ветохин. Поджарый, остриженный под полубокс. Кудрявая макушка торчит, как зонтик укропа. Ветохин ходит по казарме в вызывающих галифе и кажется кривоногим. Особь с ярко выраженными гендорными чертами, он любит недожаренное мясо, живьём глотает цыплят – пьёт сырые яйца. И мог бы жгуче терзать женщин. Но, к несчастью, не женат и обитает в общаге. Он хочет казаться грозным, но в синих чувашских глазах его с мохнатыми, как чёрная сажа, ресницами мерцает глубинная усмешка над судьбой… Человек талантливый, живой, он разъедаем техническим спиртом. Пьёт огненный, неразбавленный. И когда, крякнув, отходит от стакана, спина его начинает горбиться – в ней оживают, начинают шевелиться крылья орла. А ноги в опереньях галифе становятся кривее, зверинее.

Он дорого платит за свою снисходительность. Капитан Муравьёв метит на его должность. Муравьёв – непроницаемый кокон. В сером кашне, обёрнутом три раза вокруг горла, он и в казарме шинель не снимает. Сидит в кабинете, застёгнутый до последнего крючка, даже если за окном цвенькают синички и капает с крыши.

Если в казарме находится Ветохин, Муравьёв не замечает бардака: пусть солдаты водку пьют прямо на кровати, пусть зубы друг другу крошат. Но если Ветохин отсутствует, а в расположении как начальник один Муравей, то порядок соблюдается строжайший. Все ощущают его молчаливое присутствие. Пусть он в дальней комнате, хоть в тумбочке, хоть в щели, – тишина в расположении гробовая.

Разговаривает с подчинёнными Муравьёв мало. Чаще выспрашивает. Хитро заглядывает в глаза льдистыми зрачками. И если уж говорит, то кажется, что лжёт.

– Что ты делаешь для поднятия внутренней дисциплины? – спрашивает он у сержанта Юрченко на политзанятии. – Ты знаешь своих подчинённых по именам? Как зовут Бурсакова?

– Бура…меджан, – с трудом отвечает Юрченко.

– Изизова?

– Ура…ше…шиджан.

– Усманова?

Тут отличник Юрченко шумно чешет в затылке, дурашливо уводит трубочку губ в сторону…

– Говори любое имя, всё равно не знает, – басит с места сержант Овечкин.

Все смеются. Но капитан в сторону Овечкина даже не смотрит. Овечкину уготовано закланье. Перечить капитану дорогого стоит.

Например, пожелает дух Тимучина отправить в волжские улусы благую весть о здравии здешних мест – подвигает мозги штабных к вопросу об отпуске, и Овечкин уж видит, как обнимет мать… Но явится с мороза капитан, в портупее, надетой, как на кирасу, – на пухлую из-за душегрейки грудь, отчего коротко стриженная голова его покажется маленькой, птичьей. Подойдёт, склонит чело и без слов ногтем поцарапает свою бровь… И тут станет ясно, что голова эта вовсе не птичья – а змеиная.

И уж ни о чём не спрашивай. Отпуска не видать. Не горюй, ты и так каждый день – дома. Щёлкни замками чемодана, открой крышку – и услышишь, как пахнет мама, присланные ею полотенца, носовые платки, а то и бабка погладит по щеке шерстью варежек… Отдохнул солдат – и можешь пускаться в обратный путь, складывать всё. Радуйся, что пока не разжалован в рядовые, получаешь свои десять рублей восемьдесят копеек – на сигареты да на сгущёнку в солдатской чайной.

Разжалуют Овечкина месяца через четыре после прибытия в полк. Вечером в клубе. При тусклом свете ламп полк не увидит выражения глаз казнимого, – наверняка равнодушных и наглых. Не то, что у дембеля Фисенко, синеокого казака, по крови знавшего цену палашу и сверкающим галунам. Ритуал поразит и нас, только прибывших в полк с золотыми ярлыками на погонах. На плацу при солнечном свете на плечах Фисенко будут эти знаки честолюбия лезвием срезать. И сотни глаз с нещадным любопытством в него вперятся. Подмечая и тик в лицевой мышце, и подрагивание затылка, и пламя зрачков, с обидой глядящих вдаль: режьте! начхать, начхать!

Капитан Бурмистров, командир взвода вентиляторщиков, – полная противоположность изящному Муравьёву. Кряжистый, с короткой шеей и изжёванными ушами, он больше подошёл бы для профучилища времён инквизиции, где готовят палачей из таких вот – с ручищами и бугристым лицом. Будто его, когда он был ещё глиной, нещадно правили, и всё кулаком: били справа – выпирал бугор слева, били в темя – отвисала челюсть…

Он хороший технарь, часами может говорить о ракетостроении, пусках и цепной реакции. Подробно, с карандашом и бумагой, закинув фуражку на торчащий патрубок. Приходит он в котельную во время ночного дежурства – на картошку, которую готовить вообще-то запрещено. Ткнёт прокуренным пальцем в гнездо телефона, спросит из штаба: «Готово? С перчиком? Иду!» После картошки он разувается, снимает и носки. Когда, полулёжа на бушлате, запускает руку в карман галифе, то кажется, что вытащит не сигареты, а щепоть махорки. Да, колченогий, в мгновение ока скрутит пальцами ног цигарку, пыхнёт дымком и глянет: «А что?»

В службе Бурмистров, как положено, грубоват, гаркает перед строем, кряжисто прохаживаясь и задирая плечи, как ворон. Но даже в гневе он не опасен. Про обещанное наказание забудет. Запрещённую вещь, что конфисковал, вернёт – ткнёт в бок: накось.

Капитан Катко, мой начальник, – мягкотелый щёголь. От уха до уха у него – льняная прядь, закрывающая широкую плешь. Когда прядь вдруг поднимет ветром, капитан вздрагивает, будто у него упали штаны. Он не жирен, но его жидкие, как студень, щёки трясутся при малейшем движении. В юности, наверное, он был красив, его лицо и теперь хранит оттенок нежности. Голубоватые с донной мутью глаза неподвижны. Кажется, они замерли ещё в детстве, когда грубияны ударили его учебником по голове, и в ней навеки застряла проблема. Катко человек проблемный.

Любую мелочь,