Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

И как маяк, в летящей дождевой пыли призывно горит над чьим-то крыльцом фонарь.

В душе – необъяснимая нежность. На бегу, поворачивая голову, держишь фонарь в поле зрения – он горит в жёлтом пуке света, во влажной пыли, обещая нетронутому мальчишке уют, тепло и ласку…

Тех девушек с обручем и скакалкой мы уже не встречали. Наверное, они отсыпались в эту пору дождей. И оттого, что они спят где-то рядом, добрые, тёплые, в груди разрасталась ещё большая нежность.

2

Листья акаций, растущих в городке во множестве, – эти жёлтые лепестки, наконец, посыпались нам на плечи. Чёрные погоны ракетных войск покрылись сержантскими знаками. Мы выдержали всем наперекор! И никто этого отменить не мог – ни Рудинский, ни ядерная война. А листья сыпались и сыпались. Толпы бывших курсантов ходили по аллеям центра, с гордостью оглядывая мерцающее золото на чёрном бархате плеч.

Мы стали командирами. Скоро сами начнём учить желторотиков. Предстоял отъезд в боевые части, с ракетными шахтами и ядерными боеголовками. Некоторым уже объявили назначение. Они получали вещмешки, сухой паёк, сопровождающего офицера и шли на железнодорожный вокзал. Феодосия, Урал, Монголия.

Первым уезжал Вовка Сайгушев, парень из аэропорта.

– Нас гоняли, как лошадей, – сказал он, – я – не буду.

Он служил в Костромской области, часто писал. Мы и жить на гражданке стали рядом – его родителям дали квартиру в посёлке Калуга. Сайгуш был труженик, сварщик, купил «Яву», но её разбили его друзья. Он болел, тихо спился. Время – как Сатир с кистью, густо мажет голову клейстером, а потом сдирает присохшую маску вместе со скальпом: голова лысая, лицо пористо, в старческих струпьях…

Сидит Сайгуш возле магазина, нога на ногу, и отрешённо смотрит вдаль…

Недавно я приезжал в Казань, мне сказали: Сайгуш умер.

Ворона же я видел лишь раз. Двадцатилетним. В январе сидел в кафе «Мечта» и тянул пиво. Стеклянные стены заиндевели, изнутри висела снежная бахрома, рыжевато светясь в лучах солнца. Ворон зашёл в модном белоснежном тулупе, пышный, как граф, и быстро направился к стойке. С ним было человек шесть парней. Я окликнул его, он обернулся: «Дух!» И, чуть присев, раскинув руки и улыбаясь, блаженно запел про святого духа.

– Водку пьём, не берёт зараза! – говорил он. – Мешаем с пивом, бьём стакан о колено, и – залпом! Только так.

«Куба» рядом с парком Горького, как и Калуга. Мы поневоле должны были часто встречаться. Но Ворон как сквозь землю провалился. Где он сейчас? Процветает? Или давно истлел?

Наш взвод уменьшался, оставалось человек десять. Мы ходили по территории части, как во время революции кучка дезертиров. Разношёрстным строем посещали столовку. Я останавливался у колонны, смотрел на увядающую клумбу. Неужели всё, и я никогда её не увижу? Ни молодым, ни старым? Прощайте, цветы! Сколько мыслей я оставил здесь!

3

– Кто на гражданке жил в частном доме? – спрашивал лейтенант, ходя с каким-то прапорщиком в расположении взводов, где сержанты, сидя на койках, шили, писали, спали. – Кто умет пилить, строгать?

Я откликнулся. Заявил о себе и сержант Пилаг. Дошло и до других, что предоставляется возможность выйти за пределы гарнизона.

– Всё, всё, – сказал лейтенант, – двоих хватит.

Он передал меня и Пилага в распоряжение пожилого прапорщика.

Прапорщик был сер лицом, тощ, и когда перепрыгивал через лужи, плотная шинель его с могутными вставками в плечах вскидывалась, как войлочный доспех.

Он говорил – и будто говорил сам с собой. Словно кого-то ругал. Глядя в сторону, сообщал, что в Тоцке прошёл с противогазом через эпицентр ядерного взрыва. Что у него критическое количество лейкоцитов в крови. О лейкоцитах он говорил особенно нервно…

Мы подошли к дому, который был оштукатурен и окрашен в нежно-розовый цвет. Вошли не с крыльца, а через калитку в огороде. Прапорщик завёл нас на веранду с отодранными полами. Доски нужно перестелить, сверху подогнать и прибить толстослойную фанеру. Вот инструмент.

Сам удалился.

Работу мы делали споро.

Вскоре пришла пожилая женщина в душегрейке и калошах. В глубокой алюминиевой посуде, под рушником, принесла горячие пирожки. Положила тарелку на стол, сняла полотенце:

– Угощайтесь, ребята. С луком, с яйцами.

Сама, грузная, уселась на стул у двери.

– Мы не белорусы, – говорила она, перебирая морщинистыми пальцами складки передника на коленях. – Мы сябры. А Белоруссией называют потому, что сюда не дошли монголы. Потому она и есть – Белая Русь.

– А во время войны, – спросил я, – немцы были?

– Как же… Они пришли не сразу. Двинулись прямо на Бобруйск, на Мозырь. А потом уже к нам. Вроде как по хозяйственной части.

– Не обижали?

– Как сказать?.. Один солдатик у них был. Добренький такой, квёлый, в очках. Над ним сами немцы издевались. Так вот он приходил, предупреждал, когда должны приехать каратели. Девки в заливных лугах отсиживались. Чтоб в Германию не увезли. За действия партизан, конечно, мстили. Жгли дома. Помню, корова в хлеву сгорела. Кто-то спрятал её, завалил соломой. А те подожгли. Как она, бедная, ревела!.. Так вот этого солдатика потом отправили куда-то.

– Расстреляли?

– Бог его знает… Зачем стрелять? Отправили куда-то.

Женщина поднялась.

– Пойду, сыну, посмотрю. И в училище надо. Поросёнку взять.

Мы работали до обеда.

Когда примеряли последний лист, в комнату вошла девушка. Она была в «олимпийке» – синих шерстяных брюках и свитере с белой молнией на груди. Волосы схвачены ото лба алой лентой. Как у Чингачгука. Она улыбалась – та самая. Да, именно та, которая летом сопровождала нашу батарею во время утренних кроссов!

Она оказалась довольно юной. Щёки розовели от пребывания на ноябрьском воздухе.

– А я иду из школы – папа стоит в огороде, – говорила она. – Вот и думаю, кто это у нас стучит?

Заведя назад руки, она облокотилась спиной к стене. Улыбаясь, с интересом наблюдала за нашей работой. Мой напарник, кстати, белорус по фамилии Пилаг, прибывший из Башкирии служить на историческую родину, с той минуты, как она вошла, замолк вовсе. Сквозь веснушки на его щеках проступил густой румянец.

– Вы скоро уезжаете в боевые части? – спросила девушка.

– Да.

– А куда?

Она качнулась от стены и поправила тёмно-русые волосы, которые падали сплетённым хвостом на грудь.

– Пока не знаем.

Мы не видели девушек ровно полгода. Я тоже был смущён. А девушка не прекращала улыбаться. Всё разглядывала нас с уважительным интересом. Не обращая внимания на наши дешёвые кирзачи, отрезанную ножницами шинель и стрижку наголо – ото лба машинкой. Детское лицо её было настолько простодушно, что