Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Толстый был коротышка. В длинном мундире, с висящим, как у маэстро, хвостом, он двигался строевым шагом, приставив ладонь к козырьку. Зелёный галстук его болтался, как лист кукурузы, седой затылок багровел, фуражка тряслась. Но короткие ножки чётко выстреливали из-под живота, как в театре кукол.

На второго будто не хватило олова, и его вытянули в шпильку – он был очень высокий и тощий. В куцем кительке, как выросший из формы второгодник, он чеканил шаг, вывернув ладонь от уха, и глядел в небеса так радостно, будто видел там Бога (тогда им был маршал Гречко). Ноги, как жерди в полусапожках, отскакивали от плаца. Однако сухая жилистая шея, заменявшая затылок, держала фуражку неколебимо. Казалось, у этого ракетчика она была устроена на независимой подвеске, как основание баллистического носителя, предназначенного игнорировать дрязги планеты.

От рядового до генерала путь великий и страшный. Мы не знали ещё, что будем завидовать воинским званиям. Не то что сержантскому, даже ефрейторскому. Этот полкан, идя навстречу, нарочно будет считать ворон, прикидываться рассеянным, дабы попался курсант на удочку – не отдал честь. На то он и ефрейтор, низшая раса, чтоб проявить власть. Он, козявка с козявкой в носу, которого ты правил и лудил на гражданке, остановит, поставит по струнке. И, прогуливаясь вокруг, станет отчитывать, что не почтил его воинским приветствием. Поизмывавшись вдоволь, потребует, чтобы ты доложил о замечании своему командиру, и пообещает проверить. И не будет он ефрейтором, если не проверит. А твой командир, такой же опарыш, выпучит глаза, дико оглядывая тебя, будто ты только что зарезал старушку.

– М-м-м! – протянет он, теряя дар речи, и станет молча ходить вокруг, нагоняя жути.

– Вы не отдали честь старшему по званию? – наконец скажет он. – Вы где служите? Это ракетные войска стратегического назначения! Элита Вооружённых сил! Два наряда вне очереди!

Вот так ефрейтор, фюрера стручок, станет объектом зависти. Нам будут сниться сержантские просветы на погонах – и в щелях палисадов, и в струях солнечных лучей. Даже в жёлтых листьях акаций с их дольками, похожими на нашивки. Сержант – это индульгенция, защита от мук, власть. Дедовщину мы не знали, но сержантская вежливость вынимала из нас душу.

Само первое пробужденье в казарме обозначилось внутренним криком тоски. То ли день, то ли ночь, то ли конец света – двести пацанов, выброшенные из коек, с красными от недосыпа глазами напяливают в спешке форму и тяжёлые сапоги. Одолевая резь в мочевых пузырях, все двести кидаются в сторону туалета. Но там в позе гестаповца преграждает вход старшина Коваленко. И, страшно пуча глаза, будто началась война, кричит: «На выход!»

Батарея гурьбой катится с третьего этажа на первый, под дикие окрики строится у казармы. Трусцой направляется к КПП и поворачивает на большак. В части несколько ворот, расположенных по частям света. Из них, словно щупальца моллюска, одновременно вытягиваются десятки батарей. И, подрагивая, всасываются в пространство…

Атлетичные командиры бегут вдоль обочин, требуя увеличить темп. Вскоре с дистанции начинают сходить первые курсанты. Щерясь, стягивают с ног сапоги, где под сбившимися портянками мерцают мясные срезы.

Через три версты колонна останавливается у опушки. Её оборачивают в сторону песчаного поля.

– Десять, все около канавы… – командует Коваленко от фронта, глядя на секундомер… И, смертельно бледный, окатывая белками вселенную, выдаёт грудью:

– Марш!

Сжимая руками мошонки, курсанты кидаются к вожделенной траншее. Сапоги вязнут в песке, спотыкаются об упавших…

– Медленно! Ставить! – кричит старшина. – Команда «Отставить» выполняется в два раза быстрее!

И толпа бредёт обратно…

– По команде «Разойдись!» должны разлетаться картечью! – поучает Коваленко. – Равняйсь! Смирно! Во-ольно… Р-р-разойдись!

Только с четвёртого раза батарее дозволено добежать до траншеи.

В другие дни Коваленко беспощадно объявляет:

– Не успеваем! Время вышло!

Разворачивает батарею и гонит в сторону казармы не опорожнённую. Колонна покорно трясётся обратно…

Свидетелями нашего позора были две спортивного вида девушки. Они выходили на улицу рано утром, ещё до того, как появлялась батарея. Обе в синих «олимпийках». Одна, коротко стриженная, со скакалкой. Другая, длинноволосая, с обручем, косы её были распущены и схвачены ото лба лентой. Они занимались гимнастикой на горке, а потом, когда мы возвращались, шли домой параллельно нашему маршруту.

Часто девушка с обручем, та, что с длинными волосами, появлялась одна. Даже издали было видно, что она красивая. Зелёная лента окаймляла её лоб, как у Чингачгука, как в недавно вышедшем фильме, и придавала ей особый шарм. С её лица не сходила улыбка. Казалось, она чувствовала, что вся колонна любуется ею, и дружелюбно махала нам рукой.

2

В батарее семь взводов и семь замков-командиров, которые занимались личным составом с утра до ночи. Пятеро из замков дембеля. Коваленке вообще двадцать восемь лет. Остальные двое из зелёных: сержанты Сергунин и Рудинский.

Сергунин из Свердловска, белокожий сибарит. Уже начал оплывать командирским жирком. Часто гневен, искренне брызжет слюной и топает ножкой. Но больше любит слушать байки о гражданке. Тут он растекается, как сметана. Во время нарядов на кухне садится на лавку рядом со мной.

Я уже пообедал. Нужно идти мыть чаны.

– Сиди! – приказывает Сергунин. – Рассказывай…

Ладил я и с москвичом Юрием Липатовым, который мечтал поступить в Литинститут. Он был самым накаченным из дембелей, имел мощные, как у Су-31, спинные «крылья». Раздвижные. Когда с турника приземлялся – раздвинутые «крылья» не давали вертикально опустить руки. Так и шёл с приподнятыми локтями.

С Липатовым я выпускал стенгазету «Штык», сочинял юморную дребедень с парной рифмой и рисовал разгильдяев.

Лично мой замок Ефим Рудинский родом из Белой Церкви. Невысокий, с толстыми ягодицами и хлябающими голенищами, имел мощный торс – ещё с гражданки, занимался штангой. В отличие от Сергунина он не на секунду не забывал о службе.

– Войска, что я вижу!.. И вы курите после звонка на занятия? М-м-м! – Он обморочно втягивал в себя воздух. Приближался к курсанту вплотную, обнюхивал большими ноздрями с семитской спиралью крыльев, изумлённо осматривал его коричневым оком. И опять стонал…

Сначала всё это воспринималось нами как дурачество. Но после жесточайших наказаний курсанты стали прятать глаза от витавших рядом бельм, содрогались от движения чутких ноздрей.

– Вы пренебрегаете уставом, вы… Отныне я запрещаю вам курить! Ещё раз увижу – не будет курить весь взвод! А пока два наряда вне очереди!

Два наряда означало: до трёх утра катать двухпудовую гирю, надетую на черенок полотёрки, – растирать на паркете мастику. После физических нагрузок нам поначалу не хватало и положенных восьми часов сна, а тут – четыре. Двое