Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

сына у Гульзиган с головой плохо. Альфинур, надорвавшая в годы войны детский организм, чахнет. Прошлый раз смеялась до крови. Вся жизнь дочери, самой красивой, прошла в тубдиспансерах.

Вскоре её похоронили.

В семьдесят лет Мауси дали квартиру на Сыртлановой. Поклонилась подвалу…

Забот стало меньше. Горячая вода, газ и жар в трубах. Имелась своя келья. За окном – намазное солнце. Молилась у ковра. Знание «арабча» сделало её знатной, под стать остабике. Следовали приглашения на ритуалы в разные концы города. По воскресеньям собиралась родня. Не думала, не гадала, а династию меховщиков породила: кроме детей на комбинате работали снохи, зятья и внучья поросль.

Гульзиган вышла на пенсию, тоже получила квартиру б/у. Болезнь её обострялась. В трамвае всматривалась в какого-нибудь незнакомца, узила глаза:

– Ага, стыдно! – кричала на русском. – Глаза так и прыгают. Зачем плохую квартиру дал? Я на окопах работала!..

На неё смотрели с удивлением.

– Думал, усы отрастишь, не узнаю!..

– Да ты что, тётенька! – отвечали ей. – Слесарь я. Отстань…

Приезжала к матери. Надевала её длинное старушечье платье, повязывала по-мусульмански платок. Часто при ней была овчарка Трезор. Однажды вышла на балкон с растрёпанной сединой и огненными глазами:

– Трезор, ищи Наиля! – вскинула руку.

Умница собака, поскуливая, крутилась на балконе.

Люди с улицы подняли головы…

– Трезор, ищи Наиля!

Собака страдала. Воля безумной женщины подавляла её. Наконец собака прыгнула на ограждение и, поскуливая, – вниз. Женщина вышла из подъезда возбуждённая:

– Трезор!

Они двигались по проспекту Победы, она и беснующаяся собака, – она в широком облачении, распущенно-седая, с красивыми сумасшедшими глазами – и, встречая отваливающие в стороны автомобили, вскидывала руку и грозила пальцем:

– Не сметь! Я – дочь Исхака!

Файзрахман легко взял пенсионный возраст и продолжал токарить. И ничто не заставило бы уйти на покой: ни война, ни отмена маршрута 6-го трамвая, но подвела «доза».

Пятница была итоговым днём. В пятницу ехал на работу, как на маленький юбилей. После смены принимал душ, надевал чистую рубаху, тщательно причёсывался у зеркальца, вставленного в дверцу шкафа. Как и десять, и… сорок лет назад, в пятницу он выпивал стакан разведённого спирта.

И вот однажды, после длительного отпуска, выпил традиционную дозу… а после почувствовал: ноги не слушаются… Его отвезли на такси молодые ребята, бывшие ученики.

Неделю он страдал. Но к следующей пятнице решил: на полдозы он не согласен! И вновь опьянел, и вновь его отвозили. И тогда понял: пора на покой.

А после смерти Мауси его хватил инсульт. Вернувшись с похорон, он весь как-то сник. Январская стынь и скука. Искурив сигарету в ванной, резко поднялся, шагнул и свалился в гостиной. Укол «скорой» поставил его на ноги. Но вновь закурил. И вновь упал. Как так? Полтела не слушалось. Неужели всё?.. Он не позволит! Здоровой рукой токаря, неимоверно сильной, раскидывал домашних, крутился по полу, в кровь разбивал лицо о мебель…

Ночью, лёжа с открытыми глазами, вспоминал похороны тёщи. Холод и ветер. Видя, как ледяные глыбы отвесно падают на доски могилы, жмурился. Не нравилось, что она приняла смерть так безропотно…

На вопросы о здоровье Мауси, улыбалась, опускала культю на колено:

– Спросите лучше, почему не умираю.

Она никому не хотела быть в тягость. Почти не болела. Уходя, просила не беспокоить. Лежала, не открывая глаз: оставьте… Она в жизни настолько устала, что хотелось одного – покоя. Толпа родных стояла рядом, упрашивала и сиротела. Мауси ждала, – и, наконец, как бы в улыбке прижмурила свои лучистые веки…

Был на похоронах и Хажи. Последний из тех… Маленький, с ссохшейся головёнкой, сидел на табурете. И странно было видеть когда-то шутливого старика, казалось, бессмертного, как сам Ходжа Насретдин, таким угнетённым, испуганным…

Её хоронили в рождественский холод. Лысый проспект дымился позёмкой. Череда внуков, изломанных ветром, несла высокие носилки. Над головами, как парус, хлопал чыбылдык – натянутое, как шатёр, шёлковое покрывало с ярко-красными розами.

Какой бы дочь ни была – семи- или семидесятилетней, – мама останется мамой. Гульзиган шла тихая, опустошённая. Боялась поднять глаза: уносили… А ветер рвал и трепал натянутую на стальных прутьях материю. И там, во дворе мечети, когда носилки поставили на лёд и вышел сухой аскет мулла, в высокой летне-зелёной чалме, с мужчинами, по правилам плотно ставшими за его спиной, и начал высокий плач, смешивающийся с воем неба, а позёмка всё заедала и заедала край покрывала, – ей больно стиснуло сердце: Господи! В эту страшную стужу, в бурю, когда от холода немеют кости, одна посреди ледяной площади в смертном из тонкой материи лежит её бедная мама!..

Мулла пропел имя: «Маусижиган» – и от удушья она вскинула голову, увидела в мутном небе пятно солнца… Образ молодой наездницы. Она с улыбкой склонилась с седла:

– Кызым!..

Как младенец, он научился ходить, выучил кое-какие слова. Президента страны он называет «Главел», тарелки именует «тапочками» и всё кажет пальцем на военный билет, называя его «9 Мая». Он мечтает, что его повезут «туда» – в Клуб меховщиков, где ждёт его с прошлого года медаль и подарок. Он не мог сходить в День Победы на торжество, помнит об этом и часто с ясными глазами ложится на спину и думает об этом приятно.

Но как-нибудь среди дня супруга сама решается его отвести, своего прекрасного старика. Она натягивает ему белые носки, рубашку, повязывает галстук и одеколонит. Из последних сил протаскивает под его массой выходные, тщательно отглаженные брюки. И, одев, утомившись крайне, падает на диван рядом и произносит в изнеможении: «Всё. Никуда я не пойду. Устала!»

И начинает…

Нет, она не моет, она крошит кости всякому начальству, кричит, что их бросили, требует врачей и тимуровцев, она – дочь Исхака! Она сорок лет кроила меха, она мёрзнет в этой квартире, и Юлий Комиссаренко ей должен шубу!

Муж понимает, что и на этот раз его никуда не повезут. Но ему близка обида жены, и он хлопает светлыми глазами, сидя смирно в знак поддержки. А когда она говорит, что у неё отняли сына Наиля, зажилив путёвку в пионерлагерь, – имя сына напоминает ему о чём-то важном, значительном, он становится хмур, начинает двигать бровями, и глаза его замирают, как у настороженного ребёнка. Затем он глядит на белые носки, шевелит большим пальцем здоровой ноги и произносит:

– Главел…

Но всё же настанет тот светлый майский день, и младший сын отвезёт его на званое торжество.

В светлом костюме, с панцирем медалей на борту, Файзрахман сядет в застолье среди заботливых ветеранов с доброй своей улыбкой. Непривычно косноязычный и удивительно родной.

То и