Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

суток подряд. С утра до обеда не выспавшийся курсант должен был слушать технические лекции, записывать. Но он клевал носом. Преподаватель со звёздами подполковника вежливо предупреждал раз, два и в конце концов объявлял два наряда вне очереди.

– Доложите вашему замкомзводу, я проверю.

– Есть! – отвечал курсант, и служба в армии начинала казаться ему адом.

После кросса на футбольном поле батарею вели в столовую, останавливали напротив парадных дверей с колоннадой и высокими клумбами по сторонам. Прежде чем запустить, заставляли долго маршировать на месте. Под палящими лучами мокрая гимнастёрка высыхала на теле. Наш взвод стоял во главе батареи, а я – первым справа, как раз напротив клумбы. Календула, росшая в ней, казалась не от суеты здешней. Я смотрел на цветы и забывался… Так постепенно клумба стала моим молитвенным камнем, куда меня, как коня на водопой, приводили по три раза в день. Измождённый под весом солнца, давившего на плечо, я маршировал, маршировал, маршировал – и отдыхал тут душою.

Однажды во время такой маршировки ко мне подошёл Магдей. Без ремня, в промасленном хэбэ – был в наряде по кухне.

– Всё пройдёт, – сказал он. – Отслужим, приедешь ко мне на «Зою». У меня дача на Волге, лодка. Наберём пива, уйдём на остров!.. Помни слова на печатке Соломона!

Он произнёс это так тепло, что я вздрогнул.

– Не верится? – он смотрел своими волжанскими, зелёными и глубокими, как цветущая июльская заводь, глазами, затем мягко опустил веки. – Поверится…

Милый друг Магдей, ты сдержишь своё слово, наберёшь канистры пива и будешь ждать меня у катера с прогретым мотором. Но я не смогу приехать. Мы увидимся позже, в ресторане «Лето», когда ты будешь работать могильщиком. Я зайду туда с мороза после лекций в университете. Будет греметь свежий суперхит «Прощай». Один, великолепный, ты будешь танцевать в полупустом зале. Хмельной, будто молясь в небо, роняя, как сор, из карманов деньги. Ты обнимешь меня, отведёшь к столику, где мрачно восседают, жуя икру, передовики инфернального цеха: «Это мой лучший друг! – скажешь ты. – Хоронить по первому разряду!»

Ты выкопаешь сотни могил на центральном Арском кладбище. Твоё же пристанище я найду в Царицыно. Под палящим солнцем июня ты будешь смотреть на меня в упор, как тогда, в Белоруссии. Фотография будет чёрно-белая. Но я увижу те – зелёные, как водоросли, глаза. Человек слова, ты и тут сдержишь его: да, всё прошло… Как на печатке Соломона.

– Ба-а-та-ре-я, слева колонной по одному, бегом!.. – крикнул Коваленко, и мы согнули руки в локтях, стали трусить на месте… Наконец старшина выбросил драконье пламя:

– Марш!

Забегали в столовую длинной нитью, усаживались за столы по десять человек. Учебка кормила до отвала, всё было горячее. В алюминиевом чане, похожем на банную шайку, желтела пшённая каша. В бочонке рассольник. На блюде шматы варёной свинины. Распаренный пятак с ноздрями. Или прижмуренные в гастрономическом кайфе глазки.

Мы не успевали поесть. Колонну заводил и усаживал Коваленко, а поднимал, минуты через три, уже поевший до того другой замок.

– Заканчиваем приём пищи! – кричал он, сыто поправляя на брюхе пряжку.

Мы научились есть быстро, горячее мясо, перекидывая из руки в руку, доедали на бегу.

После обеда опять физическая подготовка, кросс с надетым противогазом. После чего уползали в траву и сокращались, как пережравшие аллигаторы.

Вечером штанга, турник. Вместо личного времени зубрёжка устава. Те, кто не мог ответить назубок заданную главу, из ленинской комнаты не имели права выйти.

Я научился быстро запоминать текст за счёт зрительной памяти. Выйдя к доске, читал, как с листа. Через неделю, конечно, ничего не помнил.

– Ну вы… светлая голова! – искренне и добродушно восклицал Рудинский. Глядя на меня, катал маслины, шевелил скрипичными ключами ноздрей.

– Теперь у вас личное время. Остальные – учим, учим, учим!

Удивительное дело – армия! Этот Рудинский, ещё вчера, как мы, – пацан. Задержись он на рекрутский автобус – свихнись по пьяне в кювет и явись с сидором завтра, в военкомате ответили бы: придёшь в мае! И зубрил бы Рудинский устав теперь вместе с нами, весенними.

А тут он – осенний, отец солдату…

Перед отбоем повзводно отрабатывали строевые песни. Дело было нетрудное, даже увлекало. Нет у тебя голоса. Но, горланя со взводом, ты его вырабатываешь, начинаешь различать среди других голосов. Он тебе даже нравится! А если песня хорошая, то удовольствие получаешь вдвойне.

3

Блаженны те взводы, где замки дембеля. Они плевали на службу, их подчинённые после отбоя спали. Сергунин тоже после ужина зевал и спотыкался. Рудинский был свеж, как утром. И каждую ночь перед сном «отбивал». За сорок пять секунд мы должны были раздеться и «умереть» в постели. За это же время вскочить и одеться.

«Не успеваем!» звучало рефреном. Рудинский входил в раж, заставлял надевать шинели.

– Десять – взять постели. Р-ра-зойдись!

В шинелях, перетянутые ремнём, кидались к кроватям, хватали постель вместе с матрасом, становились в строй. И так по тридцать-пятьдесят раз, спотыкаясь, сшибаясь друг с другом, снося всё на своём пути. Загривки пенились и дымились.

Однажды он явил креатив.

– Десять – все с тумбочками. Разойдись!

Мы кинулись, схватили каждый по тумбочке и вернулись в строй.

– Смирно!

Рудинский прошёл перед фронтом, вышел во фланг и прищурился.

– Корпус тела вперёд. Вы должны видеть грудь четвёртого человека…

Мы наклонились, пот со лбов потёк на столешни тумбочек, а их дверки открылись и оттуда посыпались тюбики, мыльницы, письма… Сержант разделся, взял полотенце, пошёл в умывальную. И уже оттуда глухо, будто накрытый ванной, покрикивал: «Десять – поставить тумбочки!», «Десять – взять тумбочки!»

В жуткой толкотне, с раздавленными на полу тюбиками, треснувшими мыльницами, проштампованными подошвами письмами, курсанты бегали, сталкивались, падали, спотыкались о лежавших. И вдруг кто-то заржал…

– Что-о?..

Рудинский, обмотавшись полотенцем, как раз возвращался из умывальной.

Двухметровый Пилаг на его пути замер в обнимку с тумбочкой. Рудинский остановился, закатил на него глаза:

– Вам весело?

Чёрный, курчавый, обёрнутый в полотенце, как в тогу, он походил на ливийского работорговца.

Раб удерживал тумбочку и молчал, ожидая отправки на галеры…

Рудинский оставил несчастного и обратился к взводу:

– И кому же это так весело? Выйти из строя!

Все молчали…

И стали бегать с тумбочками на первый этаж.

Падали на площадках. Кто-то повредился на бетонных ступенях.

На лестничном марше я остановился, скинул с груди тумбочку на пол. Рудинский подошёл, вопросительно вскинул бровь. Смотрел в лицо, долго и молча…

– Я отказываюсь.

– Что-о?.. Вы знаете, что бывает за невыполнение приказа? Я вас сгною!

– Мне по фиг!

Он быстро оглянулся. Крикнул: