Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Парень же в учебке никогда не служил. И был мальчишкой, когда моя воинская часть умирала вместе с Союзом. Он-то и создал сайт. Для однополчан. И, как он мне написал, чтобы помнили. Не только однополчане. Но и их дети. Что есть где-то уголок, смертельно заражённый, который не сдаётся, как Брестская крепость. На сайте сотни фотографий: памятный знак на глыбе гранита, казармы, беседки, тропа у ручья… Листая картинки, я нашёл свою казарму, плац, курилку. А вот и сама столовая. Большая моечная. Нутро малой посудомойки, где в пару и жару я мыл для поварих большие кастрюли с написанными красной краской названиями «Для свёклы», «Для масла». В четыре утра, склонившись над амбразурой, девчонка пронзительно кричала в спящие коридоры: «Кастрюли!», «Про-отвяни!» А вот и холл. На синей стене выложена жёлтой плиткой бесхвостая рыба – хвост откушен зубастым проломом, там виднеется небо. Иду на улицу через парадные двери. Колоннада, марши ступеней. А вот и она. Напоминает надгробие.

Здравствуй…

Теперь клумба жаловалась мне… И я почувствовал, как близок от нас по времени Древний Рим.

2

По ночам поезд набирал страшную скорость. Колёса уже не стучали на стыках – пролетали выше. Буфера скрипели, и вагоны мотало, кидая спящих на стены, а беседующих в тамбуре – в объятия. И когда хмурым утром пятого дня мы сошли в Чите, продолжали оступаться, словно под ногами всё ещё ходила рифлёнка. Продолжением ирреальности выросла перед нами огромная головка сахара. То была сопка, присыпанная снегом. Навстречу шли окаймлённые мехом эскимосы – буряты, якуты, ненцы. Сейчас бы я их наверняка принял за китайцев, заполонивших Сибирь…

Из Читы поездом прибыли на станцию Ясная, в семидесяти километрах от Монголии и Китая, где был стык границ. На Ясной находился штаб 48-й ракетной дивизии и военный городок. Оттуда на автобусах офицеров увозили на точки, дежурства длились по трое суток.

В полк ехал в переполненном «пазике», стоял в погребке у дверок. В обмёрзшем окне проплывали сопки, серые, словно присыпанные солью. Тянулись до бесконечности, как замёрший при шторме океан. Где-то здесь, щурясь от вьюги, проходили отряды Чингисхана. Безлюдье. Пустыня. Охватила тоска, что придётся здесь жить полтора года.

Тучный рыжий старлей на заднем сиденье, завалившись и раздвинув колени, как роженица, трепался о местах службы – на Урале, в Костроме, что везде – задница. Офицеры постарше помалкивали. На месте кассира, рядом со мной, сидел худощавый майор. Склоняясь, тихо расспрашивал, в какой полк еду, с какой специальностью. Он был тоже рыжеват, но рыж исчерни, с виду скромен, такие не привлекают к себе внимания. И по тому, как он относился ко мне, как к равному, даже робко, казалось, что с этим человеком тут не разговаривают, и он хочет составить компанию хотя бы со срочником. Я отвечал нехотя, меня мутило после возлияний в Чите. Уловив моё настроение, он сказал, что я не должен огорчаться от вида за окном, это просто осень, и скоро я пойму, какие здесь чудесные места.

Позже я узнал, что это майор Завадский, командир группы заправщиков. Его обожали солдаты. Через год Завадского с позором уволят из ВС за пьянку с подчинёнными. Наверное, ему наскучило общаться с интриганами, стукачами и горе-охотниками, которые норовят выстрелом из дробовика утопить в реке несмышлёную ондатру, перерезать горло раненому сайгаку. А ещё лучше – в угодьях городка подсидеть чужую перепёлку с накрашенным ртом, когда её самец на три дня уйдёт в подземелье – охранять Родину. Дембеля пригласили Завадского на день рождения и открыли стол с водкой… Наверное, Завадский знал о солдатах то, что позже открылось и мне. Порой кажется, что я, солдат, был мудрее себя, – теперешнего. И сорокалетнего, и тридцатилетнего, когда уже не сверкают молнии в голове, не щемит до слёз мысль о чести и братстве. Теперь я – хреновенький семьянин, выпивоха с печёнкой, в тапках и с ведром мусора у подъезда…

Казармы, штаб и службы полка лепились на краю сопки, как сакли. Перед ними, как висячие сады, – площадки с клумбами и берёзками. Над пропастью торчали кирпичная труба котельной и восьмигранная водонапорная башня с круглой островерхой крышей. Башня напоминала знаменитую грузинскую церковь в Тбилиси, которую я видел на открытках, и внушала иллюзию Кавказа.

На первом же разводе поразило, что младший офицер кричал на старших:

– Товарищи майоры и подполковники! – взвизгнул он. – Что вы мешкаете? Быстро встать в строй!

Тучные офицеры, туго запеленованные в шинели, засуетились. А капитан, изящный брюнет с синими глазами, щерясь от мороза, уже тянул вкось нижнюю челюсть:

– Сми-рна! Равнение на середину!

И, тонкий, как тростинка, в великолепно скроенной шинели, стал чеканить шаг в сторону командира полка, спускавшегося с крыльца штаба.

Докладывавший был блистательный капитан Гусев, умница-инженер, любимец полка.

Сам полк являл собою разношёрстную ватагу, ранжир обрывался на пятом или седьмом человеке. И начинался заново – другой службой, одетой уже в бушлаты. Всего в строю человек восемьдесят. Из них треть офицеры-технари. Остальной состав отдыхал после дежурства или находился под землёй, выполняя задачу по охране рубежей СССР. Ядерные боеголовки части целили в Аляску и в район Великих озёр. Здесь все, от командира полка до рядового, осознавали свою значимость: если полк плюнет, сметёт пол-Америки.

Первые дни дул ветер, вьюжило. Полк жил среди сопок, оторванный от мира. Здесь был свой закон, порядок и даже своё небо, как во владениях монгольского божества – барона Унгерна. Только богом нынче подполковник Климченко.

Я попал в часть в то время, когда в шахтах началась подготовка ракет к пускам. Регламент, рассчитанный на год. Ремонт и проверка систем. И ожидание приказа из Москвы…

Об этом каждый раз, выйдя из штаба и приняв доклад Гусева, твердил комполка Климченко. Бог оказался не так блистателен внешне, как капитан Гусев, – широкое монгольское лицо и торчащие из-под фуражки уши. Однако он учился в академии Генштаба, что означало – будущий генерал, а может, и маршал. В клубе он добродушно шутил, что он ещё студент и дома сам чинит унитаз. Несмотря на видимую демократичность, начальником он слыл страшным.

Как-то звёздной зимней ночью я вёл отделение из котельной. И вдруг услышал грохот сапог – выше, на втором ярусе склона, где находился штаб. Ночью? Странно!.. Я нарочно повёл отделение к штабу. И увидел святочную карусель – бегущую ватагу офицеров, всклокоченных, с разлетающимися полами шинелей. Их гонял вокруг