Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

боксёр Геращенко из Одессы, оба красавца. В чёртовой дыре земляков не имелось, и как о родной земле нас связала память о Мышанке. Конечно, Геращенко был немного крендель. Но крендель свой. Из того же теста, что и мы. Жёстко раскатанный скалкой учебки. За это ему всё прощалось. От него исходила душевная сила, широкие плечи и уверенные манеры внушали: дембель неизбежен! Я звал хохла Кумом.

В котельной готовили парадки к дембелю. Овечкин горячим утюгом правил на хромочах гармошку, суживал покаты и стачивал каблуки. Шикарные сапоги плотно облегали тугие икры футболиста. В матовой форме ПШ, лучшей офицерской форме, с ослепительным аксельбантом от крутого плеча он смотрелся бы фаворитом в свите английской королевы. Мы договорились, что дембельнёмся вместе. Кого отпустят раньше, тот подождёт на станции Карымской, недалеко от Читы, где, как писали с гражданки дембеля, с билетами лучше. А потом поедем гостить друг к другу. Сначала в Казань, затем в Горький, а оттуда к бабушке Геращенко в Полтаву, у которой огромный дом. Там соберёт смуглянок и накроет столы пан Геращенко в халате и ермолке.

Оба красавца относились к женщинам цинично – на гражданке у них оставались роскошные дамы. К Овечкину любовница вообще хотела приехать, но он запретил. Геращенко сфотографировался голым на сопке, среди развала скал, сидя на уступе. Его сняли снизу, сделав непропорциональное увеличение. Он отправил девушке фото через прапорщика, вольной почтой, дабы не нарваться на перлюстрацию, и потребовал такое же фото от неё. Она выслала. Но в купальнике.

Они показывали портреты своих красавиц. С замиранием сердца я оценивал через их плечи фото Нади, которое она наконец прислала – пухлое личико, задумчивый взгляд в сторону, причёска ещё не продумана. Я не мог объяснить, что на кухне, где мы познакомились, она была красива за счёт сияния. А тут камера-обскура поглотила её лучи. На мёртвой бумаге лишь оттиск овала… Может, она прислала неудачное фото, ведь неизвестно, какие порвала? Письма не показывал. Они были слишком наивны. Она писала, что я «очень и очень хороший!». «На улице мороз, а я бегаю в своей красной шапочке. Мне жарко, а когда сниму, то сержанты кричат с забора: «Девушка, простудитесь!» Забирая фото, я смотрел в наглые, уходящие от ответа глаза Овечкина… Что я мог понимать в свои восемнадцать? Всё гадал, что думают эти парни, которые и опытней, и старше меня (оба окончили техникумы)? Женщины просвечивали под их взглядом, как отбивные на солнце. По форме губ или носа они позволяли себе судить о женском темпераменте…

Вскоре Геращенко получил телеграмму, заверенную в военкомате, что его отец, водитель фуры, разбился на трассе, лежит в тяжёлом состоянии. Геращенко срочно отбыл в отпуск на родину. В мае, когда холодно, ветрено, он вернулся в часть загорелым, счастливым, и признался нам, что телеграмму с печатью военкома сделала его девица. «Скоро будем делать смерть», – сказал он, и через полгода стал требовать «жмурика». Девица боялась, что-то у неё там не получалось… Наконец, она подчинилась. И к командиру полка вновь пришла заверенная телеграмма, что у Геращенко умер отец. Виктору выразили соболезнования, выделили необходимые документы, деньги, автобус до Ясной.

Вернувшись, он рассказывал, что эта девица ему не нужна. Он бегал налево, а этой в постели отказывал – со стоном хватался за голову из-за «болей», валил всё на облучение. Хотя было трудно. И, смеясь, рассказал анекдот про старика и старуху, что в постели играют в карты. Бабке нужен «туз», но обрыдлой жене старик отвечает: «валет»! И, прикрываясь одеялом, кричит: «в чужие карты не заглядывать!»

Вскоре Геращенко пришла посылка от «покойного» отца. А через месяц от него же письмо, где сообщалось, что Виктор трус и подлец. И чтоб духу его в доме не было. Виктор не унывал, по вечерам играл на гитаре, пел новые, романтичные песни о шутах, королевах и рыцарях. Ещё он любил поесть. Однажды избил поваров в офицерской столовой и велел им каждую ночь готовить ему офицерский ужин. Он обожал конфеты, просто не мог без них. Когда к нему пришла та посылка, полный ящик конфет, я, наблюдая, как он аккуратно забирает их холёной рукой из ящика, думал, каково же ему с нами делиться?..

Эта посылка и подставила его. Из полка полетели письма в одесский военкомат и к родителям Виктора. Трогать его не стали. Да и за что? Он, мол, сам был расстроен и уезжал по телеграммам. Отец, который прежде гордился сыном, что того из такой дали аж два раза за хорошую службу отпустили в отпуск, теперь был вне себя от ярости. Но, судя по письму, которое Виктор нам давал читать, отцу больше всего не хотелось быть мёртвым, а сын из шкурных интересов его «убил».

5

Извечно в вымыслах тоски

На Родине вершится чудо.

Несёт потери вал реки

Куда-то в даль из ниоткуда.

И виновато пустота

К тебе вернётся на чужбине,

Когда теряется мечта

Волной, разлившейся в пустыне.

И вездесущий лишь ковыль,

Когда весне щебечет птаха,

Сгорая в поле, стелет быль

О силе древнего размаха.

И этот дым пройдёт, клубясь,

Седой товарищ по Отчизне,

Сквозь мысль, справляющую связь,

С величием ничтожной жизни.

Полк готовился к пускам, особенно доставалось заправщикам. Постоянно происходили «проливы» компонентов – мини-разрывы систем, находившихся под высоким давлением. В помещениях заправщиков стоял жёлтый туман. Заходя в гости, мы судорожно напяливали противогазы. Хозяева же, снисходительно улыбаясь, бродили в мистических мглах. Серые их противогазы стали жёлтыми, как и вся мебель, щиты и трубопроводы, каждый год окрашиваемые в зелёный цвет. Даже на поверхности сопки, возле чугунных решек, куда выходили вентиляционные шахты, трава до самого подножия стала мертвенно жёлтой.

На разводах у штаба наши группы стояли рядом. Как-то знакомый сержант показал мне тыльную сторону ладони, куда капнул окислитель, – жуткая фиолетовая роза, будто вылез из плоти и улёгся дождевой червь. Нам было по восемнадцать-девятнадцать лет, и мало кто пёкся о здоровье. Заправщики ценили, а мы завидовали, что им положен отпуск на родину по разу в год. Им выдавали больше сливочного масла, сахара, ещё им положен был куриный паштет, невиданное лакомство тех лет.

Как в песне вижу лица тех классных ребят, и дай бог, чтобы они до сих пор были живы.

Мы тогда ещё не были ленивы, бегали