Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

стельку в сапоге… Мауси трудилась на сырьевой базе, работе грязной. Выдаваемое для душевой мыло особо на себя не тратила, берегла для стирки (в конце войны родился сын Ильгизар). И нашли в шкафу два куска хозяйственного. Воровство! Отпираться бесполезно: кулацкое прошлое, судимость мужа-контры.

Спустился в подвал вологодчанин с винтовкой:

– Одевайся, тётка!

Заревела, но не упрашивала: вологодский конвой!

– Быстрее, тётка!

Простилась с детьми и пошла под винтовкой, будто разбойница.

Освободилась к свадьбе Гульзиган. Директор комбината Юлий Комисаренко выделил молодым «барабус», персональный тарантас, запряжённый резвой лошадкой. В русскую слободу – на Калугу, тонувшую в мураве, въехали по-княжески. Чёрные власы невесты увенчаны розой, шитая жилетка, бусы, на задке коляски, как ливрейные пажи, – шалунья Рузания да мал-Ильгизар. Калуженские бабы на огородах, отпуская подолы, роняли огурцы:

– Ба! Цыганку везёт!

– Эвона: с двумя детьми!

Увезли из подвала под венец и красавицу Альфинур.

Ильгизар, татарчонок в тюбетейке, высунув язык, точил нож под кроватью больного отца.

– Улым, на кого точишь? – щурился Исхак, глядя на радужный пузырь в носу сына.

– Обоих зятьёв зарежу. Разлучники!

Когда Исхак умирал, у одра стояло семейство.

Отходил торжественно, рядом полнилась чарка. Боль переносил без звука, как старый кот. Но мешали соседи.

Пьяный муж дубасил жену, и та визжала. Так было каждый вечер. Рождались у них кликуши. Бродили по улице и блажили. Старшая сидела на углу, у проходной 20-го цеха «Точмаша», привязанная к стулу, ходила под себя и бросала кал в прохожих. Соседка вновь собиралась рожать.

Исхак поднялся, мыча, ввалился к соседям.

– Опять «дуракны» делаешь, гад!

Дал в ухо и, жаля босые пятки о подвальный ледок, добрался до одра.

На другой день его хоронили.

Но беда не пришла одна.

Беда, как всегда, идёт об руку со своим двойником.

Мауси работала на утильзаводе. Промывала шерсть в барабанах. Ножи часто заклинивало намотавшимися пуками. Женщины отщипывали их через люк. Не выключая двигателя. То ли вдовья печаль, то ли усталь нашла, а может, сама та мысль, что беда одна не придёт, – лишилась Мауси расторопности: ножи взяли раньше, чем успела отдёрнуть кисть. Четыре отсечённых пальца застучали в крутящемся барабане…

А жизнь продолжалась. Построили Куйбышевскую ГЭС, Волга разлилась и упёрлась в дамбу, под которой стоял дом. И было страшно: давила в стену тысячетонная глыбь.

Мехкомбинат стоял как на причале, дымил из всех труб своего флота – десяти фабрик. Со всей страны шли на сырбазу шкуры убитых зверей. Тысячами загружались в баркасы и гашпили. Пикелевались, дубились, откатывались в барабанах. Неиссякаемый вал перекрывал технологию. Импортные машины давились, шкуры горели. Умельцы мехмастерской, где работал Файзрахман, укоротили ножи «Вейлинга», заменили прокладки наждачкой. Машина стала «разбивать» с подчисткой, шкур не рвала, делала площадь шире. Хребты «соболей» наводили уже шприцами, перо доверялось художникам. И в Брюсселе казанская овчина взяла золото, а детская шубка – Гран-при.

Гульзиган кроила лётные куртки, унты, водолазные костюмы. Файзрахман токарил. Ездил на работу, прикрывая латки на коленях. Беден? Богат. Трое детей! Вскоре жена принесла и четвёртого.

Но Бог даёт и Бог берёт…

В каникулы Наиля тянуло к бабке Мауси, в Новотатарскую слободу. Там Волга, лодки, мальчишки ловят ершей, а какая там свалка от военного завода! Прямо напротив крыльца! Когда возвращаешься на Калугу с полными карманами деталей, мальчишки завистливо шмыгают носом, предлагая в обмен на подшипники семечки, сахар, тайны. А как здорово в слободе кататься на трамваях! Деревянные двери вагонов открываются вручную. Набьются мальчишки во второй вагон, а потом на повороте, когда трамвай делает дугу в сторону песков, – сыплются с подножки, как парашютисты. Жутко! Глядишь на дорогу с подножки – и пузо леденеет: серые пятна стёртого асфальта вытягиваются в стремительные линии… Ну! И ты прыгаешь – хлопают об асфальт сандалии, нестерпимо жжёт ступни и что-то резко толкает в спину, аж вскидывается голова, и тянет, так и тянет к себе земля… На бегу мучительно преодолеваешь эту силу и, отлетая к тротуару, оборачиваешься, изо всей мочи стараешься улыбаться. Другие мальчишки, прыгнувшие после тебя, бегут с очумелыми глазами, комично машут локтями, а после их лица расплываются в дурацкой улыбке: «Гы-гы-гы!.. Ни капельки не страшно!..»

Здесь он мог обмануть бабку: откуда ей про это знать. А вот купание…

Можно купаться и без трусов, придёшь домой – сухие. Но бабка обнюхивала вихры, спину: запах Волги не скроешь.

Но как тянуло на реку! Волга ждала, Волга звала, он был очарован!

С утра не находил себе места. Бутерброд жевал, как резиновый, и возле умывальника изо рта он выпал. Хотелось плакать.

По деревянным ступеням поднялся из подвала, отворил дверь-калитку на свет. Режет глаза. С утра от асфальта, покрытого шерстяной пылью и маслом, поднимается жар. Даже самосвалы, проезжающие в сторону макаронной фабрики, подскакивая на кочках, грохочут кузовами как-то знойно. А на Волге – вода! Зелёная, прохладная, она дышит – и оттого клонятся макушки клёнов.

Мальчик мучается.

Искра солнца висит в чёрном небе, как паук-вестун…

Вон дядя стоит с парнями, собирается на пески.

– Ильгизар-абый, возьми с собой…

– Я сказал! – грубый ломаный голос юноши.

Вышла из подвала, вскинув синие глаза к солнцу, тётя Рузания. Она ласковая, болтунья.

– Я купаться хочу. Своди меня.

– Нет, энем[15]. Я на работу спешу. Ты ведь большой, уже знаешь, если на работу не пойдёшь, зарплату не дадут. Вот получу деньги, куплю тебе гостинец. Не плачь, энем. – И застучала каблуками.

– А Ильгизар-абый – что? – обернулась.

– Он с тётеньками идёт.

– А ты подойди и скажи: «я тоже с вами!»

– Да-а… Скажешь…

И вновь спустился в подвал. Жарко, бабка вонючий суп варит. Он смотрит на неё исподлобья: «Вредина».

– Я купаться хочу!

Мауси молчит.

– Я купаться хочу, – от обиды он не хочет называть её по имени. – Я без спросу уйду!

Бабка молчит. Подняла крышку кастрюли, обожгла палец, уронила крышку на пол, на ногу.

– Бар, бат, урыс!..[16]

«Всё, – думает мальчик, – это хуже отказа». Он ковыряет в двери пальцем, глаза застит туман. Как так? Где же справедливость? Ведь это он, он, Наиль, которого все так любят! Он хочет на Волгу. Он уже сам не свой. Кто-то властвует над ним. Со вчерашнего дня он будто околдован. Это он и не он. Это замороженный Кай. Бабка, Ильгизар, Рузания, вглядитесь: над головой его – нимб!

Ещё вчера отец должен был его увезти. Помыть в цеховом душе и увезти. Но мальчик схитрил: пришёл в мастерскую нарочно в трусах и майке. Переодевать усталый отец к тёще не пошёл. Помыл и отправил обратно