Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Ни тёплой воды, ни бань. Вши и чесотка. Женщины нарочно брюхатятся – их отправляют обратно в город.

Сердобольные бабы жалели девчушку, спать пускали ближе к печи; кто-то заменил ночью сапожки валенками. Благо: жалела-жалела модную, но взяла с собой эту тёплую новую шаль.

На пятый месяц появился в стане Хажи. Он возил в упряжке из Тетюш на бегишевский аэродром бензин. Был наказ от Исхака: найти и помочь. За гуся и пять головок чеснока хитроумный Хажи выпросил девчушку на два дня. Вшивая, с колтунами в голове, ехала Гульзиган на задке саней, прижимаясь спиной к баку. Вдоль большака двигались пары волчьих глаз. Мужчины, угрожая ружьями, снимали с дерева парашютиста.

В Тетюшах Хажи поручил девчушку тёткам. Её парили, мяли, мыли. После бани вышла на двор. Ночь. Март. Звёзды. Расколотым арбузом дышит земля. Шестнадцать лет. Обернувшись шалью, глядела на запад: где-то там, в огне, её будущий муж…

А он резался в карты.

Белокурый артиллерист Файзрахман тянул из колоды левой. Правая, в бинтах, грелась у пазухи. Десятка… Туз! Везло. Раненые, собравшись у костров санитарного лагеря, играли в несколько гуртов: «свара», «очко», «бура». Артиллерист бил в точку: дама, семёрка… туз!

Объявили посадку, сгрёб деньги здоровой рукой, сунул в отворот шинели. Поезд уходил в сибирский госпиталь. Мимо родной Казани! Сердце щемило. Два года боёв, гибель двух братьев; как там родичи, меньшая поросль? Хрустнув в грудном кармане купюрами, вошёл в купе к медсестре, голубоглазый, чубатый…

Когда вышел, в кармане вместо купюр лежала сложенная вдвое история болезни. Какая ей, дивчине, разница, где будет лежать сержант, – в сибирском или казанском госпитале!

В Казани повидал родных. Лечился рядом, в городке Зеленодольске. Перед отправкой на фронт гуртом вели в военкомат. На Ухтомского поотстал, юркнул в ворота. Напился у друга чаю, а после пешком – в посёлок, на Калугу.

Отец болел, отекали ноги. Утром проводил до оврага, прощались уже навсегда. Братка Ризван, пионер в тюбетейке, бежал рядом до самой комендатуры. Когда у ворот солдат обернулся, лицо мальчишки свело слёзной судорогой: последний брат!..

Капитан военкомата, размахивая пистолетом, стращал за отлучку трибуналом.

– А ты не пужай! – взревел по-фронтовому на чистом русском и закивал в сторону запада. – Ты там… махай!

И снова война. Атаки и трёпки. Лоскутья полков чинили в тылу: лётчиков, артиллеристов, танкистов – списками брили в пехоту и в бой. Врага вышибали из пределов отчизны неистощимым людским тараном. Волна сменяла волну, и вермахт истощался.

Победу встретил на Украине. Добивал бандеру: чекисты стучались в дверь, артиллеристы держали на мушках окна.

На Крещатике присутствовал при казни фашистов. Трёх генералов и ефрейтора-палача привезли в четырёх грузовиках с откинутыми бортами. Возле каждого приговорённого, сидящего на стуле спиной к кабине, стояли по два чекиста. Хрущёв зачитал приговор. Генералы гордо совали головы в петли, и машины отъезжали. Ни страха, ни дрожи на строгих лицах, лишь кровь из носа горохом скатывалась по шинели. Ефрейтор впал в истерику, столкнул с кузова чекиста. Но его скрутили, задрали головой к перекладине.

Когда партийная свита уехала, народ разметал оцепление, и долго палками колотил висячие трупы.

Золотая Украина! Пирушки у селян, базары, восхищение и щедрость благодарных дивчин.

Сашка, земляк из Апастова, красавец-орёл, был командиром партизанского отряда на Украине. Сел княжить в тамошнем райкоме. Уговаривал артиллериста остаться, предлагал должность, хату, девушку – всё!.. Но во хмелю видел голубоглазый татарин лишь сито дождя над Волгой, старенький дом… Пройдут годы – и Сашка, со шпиками в чемоданах, горилкой, с красавицей-женой Валей завалится к земляку во двор, когда тот будет перекатывать дом. Глянет на рухлядь, на сундуки с клопами, расставленные во дворе, и с горечью скажет: «Федя, и ради этого ты отказался!..»

А Казань в те годы бурлила, как и в пору нэпа. Наживались барыги, проститутки и жулики. Фронтовики, покорившие Европу, гнуть спины в цехах не спешили. С утра хватали в магазинах Суконки драповые пальто, – и летели в Бишбалту продавать. Обросшие инвалиды спивались по толкучкам, торгуя безделушками.

В Новотатарской слободе жил двоюродный брат Ахмет, полковой разведчик, вся грудь в орденах. Темнил, приторговывал. Как-то зашёл к нему: на столе – вино и фрукты, окорока и плечи дам. Диск патефона, вертясь, уносит в блаженную даль: «В парке Чаир распускаются розы…»

– Хочешь с нами? За что воевал!.. – Брат красив, в орденах…

И дома, в ночи, у керосиновой лампы, сдирая с холодной картофелины «мундир», замирал: и вправду, за что? И мёрз, и дохлую конину ел? А там, возле Ахмета, живёт красавица Гульзиган. Синеглазая. У неё фетровые сапожки, суконное пальто, шаль. А он до сих пор носит портянки.

Он уже работал на мехкомбинате токарем. Вечером заходил к брату. Музыка, танцы, «В парке Чаир…». Ночью, как витязь, обматывался шкурами, пробирался через могилы зирата к логовам кустарей.

Он купил себе и носки, и пальто, обул младших, появилась на столе и лапша мясная. А в мозгу и в груди, и везде зудело: скоро сосватает Гульзиган!

Как-то слякотной октябрьской ночью вернулся домой, нырнул в низкую избяную дверь…

– Руки вверх!

Он только что с дела: в карманах деньги, на плечах под плащом – тесёмки…

– Какое на свете самое глубокое озеро? – спрашивал следователь.

– Байкал.

– Нет. Чёрное озеро! Отсюда никогда не вылезешь.

Он попал в подвал на Дзержинке – в знаменитое «Чёрное озеро».

Что могла сделать старушка-мать Газиза? Неграмотная, не знающая по-русски ни слова?

Она собирается в путь. Неграмотная, не знающая по-русски ни слова, подвязывается платком, берёт котомку, палку и идёт в чуждый, зубастый и лживый город – спасать единственного оставшегося в живых сына.

Уходит в октябре, когда деревья голы, – и в мае, с цветом вишен, возвращается. Под руку с нею – сын. Согбенная, хилая, не знающая по-русски ни слова, привела гренадёра-сына домой. Выручила. Спасла, как самка спасает малое дитятко. Нашла зажиточных родных, продала в счёт долга их корову, отыскала посредников – и примолкло страшенное на весь мир НКВД. Не надо красноречия. Купюра длиннее языка. Язык до Киева доведёт, но рубль – до Рима!

В ту же пору осудили на полтора года Мауси. До местных властей дошло: сектанствует. К образованной мусульманке, знавшей арабский, ходили слободчанки со старинными фолиантами: арабская вязь не проще китайской грамоты. И учила молитвам, переводила потрясающие истории из Корана. Была участковым милиционером предупреждена (этого участкового она будет причащать на смертном одре во время перестройки). Но «сексоты» докладывали: продолжает религиозную агитацию. Искали повод для ареста. Обшарили квартиру: хоть клочок шкурки, хоть меховую